Даше
Вот почему, когда мы умираем,
Оказывается, что ни полслова
Не написали о себе самих,
И то, что прежде нам казалось нами,
Идет по кругу
Спокойно, отчужденно, вне сравнений
И нас уже в себе не заключает.
Арсений Тарковский
27 октября 2003.
Понедельник
1
Ранним утром я проснулся от боли в животе.
Мне снилось, что Лена беременна от меня, и её живот уже всем виден. Мы едем по узкой горной дороге на старом белом автомобиле со сменным колесом на боку – объясняться с её родителями.
Боль не давала спать, и я открыл глаза. Какой сон идиотский. Постыдный, гнусный сон. Почему Лена?..
За окном падал снег. По потолку ползали размытые белесые квадраты. Отсветы автомобильных фар проникали сквозь замерзшее белье на балконе. Я увидел свое запястье. Рука была изрисована ручкой, лежавшей на простыне. Рядом валялась исписанная тетрадь.
Тапки шныряли по полу, как субмарины в подводной тьме, подталкиваемые то мамой, то сестрой, когда они торопливо проходили мимо. Скрипела балконная дверь, обдавая студеным зимним холодом мои бесприютные пятки.
Трудно поверить, что хоть кто-то в городе шевелится, одевается, завтракает. В коридоре ещё вчера перегорела лампочка, темно. Так охота снова зажмуриться, прислониться щекой к угретой подушке.
Саня, брат мой, резко поднялся с соседней кровати.
На кухне скрежетала ручная кофемолка.
Скрипел, то открываясь, то затворяясь, рассохшийся шкаф.
– Что ж ты портфелем-то по полу возишь? – послышался из коридора раздраженный мамин голос. – Тут миллион народу за день проходит! Молодеец…
Это моя сестра Маша собирается в школу. Пытается достать с вешалки пуховик, борется с другими куртками, которые выпирают из недр гардероба, а портфель, уже наброшенный было на спину, скинут на пол.
Маша обиженно засопела. Снова взвалила на себя портфель, чуть подпрыгнув. Саня щелкнул туалетной задвижкой в конце коридора.
Из-за приоткрытой кухонной двери лучится свет. Папа на кухне, конечно же, ждет, пока сварится кофе, и, положив ногу на ногу, под теплым плетеным абажуром читает случайную газету. Будто готов сразу подняться по маминой тревоге.
Если долго с кем-то живёшь, всегда знаешь, кто и что делает…
Считаю до ста. Потом ещё раз.
Вдруг вскочил.
Если мама с Машей уже уходят, значит – минимум полвосьмого?
Живот болит, собака. Как будто горячим сургучом прижигают.
…Я перебрался на пол в одних трусах и стал второпях отжиматься. Бросил. С силой сжал рукой глазницы. Нахлынули золотистые волны, похожие на вулканическую магму, затмили взор.
Я встряхнул головой, рассеянно перекрестился на синее окно, и побрел по коридору.
Когда я вышел из туалета, Саня в ванной все ещё гляделся в зеркало, оскалившись тигром, и скоблил ногтем зубы, будто их изучая. Я сел на бортик ванны с щеткой в руке:
– Давай в темпе, а?
Не дожидаясь, пока он наберет в рот воды, я плотно уперся локтем ему в бок, а другую руку подставил под кран, захватывая всё пространство по праву старшего.
Саня ретировался без звука, но подло выключил за собой свет. Я со злобой толкнул дверь, протянул руку к выключателю. Плеснул себе водичкой на лицо, вымыл руки, подмышки, шею. Обтёрся махровым полотенцем. Вышел.
– Мам, чё-то у меня живот болит…
– Нé хрена было шаурму жрать на Киевском, – с холодком в голосе ответила мама, тем тоном, который я не мог выносить. – Говорили тебе: надо обедать по-людски. Тебе как об стенку горох.
Она прошла в дальний коридор, и стала надевать сапоги с отсутствующим видом.
– Спасибо, – процедил я.
– Ну, а что ты от меня хочешь?! Андрей, вкрути лампочку, что мы должны жить в потемках!
И только теперь я вспомнил, что мы с ней вчера жутко поругались.
Зашёл в комнату. Сел на теплую кровать. Главное – не забираться под одеяло. Главное…
Выгреб ладонью пятирублевые монеты из жестяной коробочки на полке шкафа. Потом сложил найденные там же десятки, сунул их в карман. В нижнем ящике гардероба нащупал носки, более-менее сходные по цвету, по длине.
– Федя! – мама крикнула мне из коридора. – Федя! Закрой за нами.
– Да понял я!
Второпях схватил со стула скомканные джинсы. Мелочь рассыпалась, зазвякала по полу. Стал собирать. Потом побросал подушки и простыню внутрь разверстого дивана, захлопнул его челюсть.
Напялил новый белый свитер. Постоял, отдышавшись. Все, пора.
Кофе на кухне зашипел, и, как всегда, сбежал.
– Поесть чего-нибудь не хочешь? – спросил папа, степенно, будто ничего не случилось, обтирая кофейник, который распространял крепкий запах молотых зерен.
– Не-хо-чу.
– Есть тут сосиски. Чаю… Молока…
– Да не, пап, серьезно не хочу, – сказал я, потирая шею.
На кухне ошивался Саня, он со мной уже неделю не разговаривает. От одной его физиономии аппетит пропадет.
Папа налил себе кофе в мелкую, наперсточную чашку, разбавил его молоком из пакета, и украдкой вернулся к газете, которая как бы случайно отвлекла его от дел.
Ночь за окном превращалась в утро.
– Как у тебя с финансами? – папа ещё раз чуть приподнялся со стула.
– Все нормалек, – я беспорядочно запихнул в рюкзак тетради и учебники. – Закрой за мной, плиз…
Я грохнул дверью, впопыхах застегнул куцую куртку. С силой несколько раз вдавил пальцем в звонок, чтобы закрыть не забыли.
Добавить комментарий