Прочел книжку «Эрик Булатов рассказывает» — про путь художника. Булатов так хорошо, чисто и спокойно говорит о своем искусстве. Такая интонация целомудренная, без лукавства.
Как собака ищет нужную траву от болячки, так я интуитивно нашел для себя Булатова, его картины и воспоминания. Видно, это что-то психологическое: обращаясь к тому времени, мы ищем опору, рабочие стратегии для выживания сегодня.
Когда молодой художник вступает в искусство, ему кажется, что он опоздал и все места заняты. Как будто пришел в театр, когда спектакль уже идет, и сесть негде. Потом видишь, что между двумя художниками, скажем, между Фальком и Фаворским, есть щелочка, в которую можно втиснуться, правда с трудом и неудобством. Но спектакль так интересен, что о неудобстве и соседях скоро забываешь, а когда спохватываешься, оказывается, сидишь один и рядом никого нет. Теперь я понимаю, что опоздать невозможно, а места твоего никто не может занять, кроме тебя. И если ты сам его не займешь, оно так и останется пустым навсегда.
(с) из книги «Эрик Булатов рассказывает. Мемуары художника»
Но я нашел там еще кое-что иное. Открыл для себя — точнее, вспомнил, что он всегда был — поэта Всеволода Некрасова.
Некрасов для Булатова очень важен. Он был его другом и, можно сказать, соавтором.
Анна Ивановна Журавлева, филолог, жена Некрасова, — важный человек в моей жизни. Я был на ее лекциях. Она — так получилось — в последний месяц своей жизни как редактор работала с моей никчемной статьей, опубликованной в Вестнике МГУ…
И я ведь слышал краем уха, что ее муж Всеволод Некрасов — поэт.
Но для меня его тексты были просто слепым пятном.
Что-то попадало в поле зрения. Но я студентом воспринимал это как игру, формальную эквилибристику, как не-стихи. Вот физики эксперименты ставят, а вот есть такие люди типа Геннадия Айги, называющие себя поэтами, порождающие некие тексты.
Нечувствие, невежество, куриная слепота. Не приметил слона.
А потом, в мае 2009, умер Некрасов. А в июне Анна Ивановна.
Недавно говорили с Наташей Омельченко о том, что мы, сегодняшние зрители, не считываем, что в «Служебном романе» вся мебель — говорящая, и так или иначе свидетельствует о статусе героев. Для зрителей, тогда не живших, это просто советская «ретромебель». Так же через много лет в современных фильмах (ЕБЖ) вряд ли будут улавливать: мол, вот шкаф из «Икеи», а вот что-то импортзамещенное…
И тут тоже. Не увидел. Не считал.
Какой же мощный оказался Некрасов…
Пожалуй, не стоит принимать его в больших дозах. Вес приходится на каждое слово. Это висящая в воздухе картина. В какое из слов ни ткни, там есть наполненность, слои, грунт. И все это мерцает.
Его лаконичное «ВОТ» — это философия, целостный взгляд на мир.
Странные простые слова, парящие в воздухе, на белой странице, которые вместе складываются в картину зимы, брезжущих фонарей, пахнущего снегом января. Московского мира.
Вот уж был художник-нонконформист. Такой крепкий орех, при всей внешней тихости. В нем было панковское, взрывное и агрессивное начало. Не думаю, что с ним было просто. Об упрямстве Некрасова пишет и Эрик Булатов.
У Некрасова много стихов-тычков, полублатных ударов поддых. И вот один из этих ударов получил я, читатель, когда скачал его сборник «Живу — вижу» 2002 года.
Раскрыл первое стихотворение. И обалдел. Это ко мне)
А у вас было такое, что вы что-то не поняли, а потом «как поняли»? Запоздалые откровения — бывали у вас?
Добавить комментарий