Автор: admin

Немного красочных фоточек с концерта в «Летчике Джао Да» 19 сентября — празднования дня рождения Владимира и Кати из дружественной команды «Буйволы Кэтти»!

Еще раз спасибо Владимиру Стародворцеву за праздник рок-н-ролла ))

В кадре — «Альпаки», где гитаристом Иван Ермошин, и наша коллаборация с «Альпаками» и Кэтти)

Автор фото — Дарья Файшлер

18+

«Регистрация» Глуховского*. Про идеологию даже не буду. Вставлю пять копеек насчет «эмигрантскости» взгляда и отношения к деталям.

Часть действия происходит в Одинцове, а я одинцовский, поэтому мне интересно. И вот в романе есть такая деталь: героиня едет в госпиталь Вишневского навещать парня, тяжело раненного на СВО.

Автор пишет: «До Сашиного госпиталя надо было на метро сначала до Тушинской, потом еще оттуда автобусом в область, в Одинцово». Читаю это и думаю: какие маршрутки от Тушинской в Одинцово, их не было отродясь.

Рассказываю об этом Даше, она тут же догадалась. Дело в том, что существует два госпиталя Вишневского. Один в Красногорске (как раз от Тушинской ехать), другой у нас. Автор героиню послал не в тот госпиталь. Видимо, погуглил и вписал.

В жизни трагедии происходят. Но в книге куски реальности (на уровне названий улиц и ресторанов) Глуховский пришивает к своей условной авторской реконструкции — на живую нитку.

Если герои молодые, то у Глуховского* они обильно и неточно матерятся. За ними начинает матюкаться и автор. Потом с трудом возвращается к чуть более сложным описаниям происходящего, чем «Ульяна просто опешила, просто по-человечески ох..ела».

Если героям за полтос — то он изъясняется какими-то былинными инверсиями типа «Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи… «. В самом начале книги Глуховский* ни дать ни взять эдакий писатель-деревенщик, будто его настиг синдром Валентина Распутина. Татьяна обращается к мужу «слушай-ко» (ну, понятно, она же вОлОгОдская), потом вспоминает, как Саша называл бабушку «баушкой» , мужа она зовет исключительно «Виталя». Если бы дальше на страницах появились, например, Евфим и Евфимия, я не удивился бы. Потом, правда, Глуховский переключается на диалог двух работниц спа-салона. Не менее, на мой взгляд, пластиковый…

И такого много. Солдат, представитель простого народа, в госпитале философски шутит про «х..й Шредингера» (ну, не мог Глуховский не поиронизировать над раненым, который не знает после операции, есть ли у него член). Пришлось впихивать шутку тому, кто просто оказался рядом. А провинциальная русская баба Ульяна называет интеллигентика Максима и его супругу «воины света, б…дь». Вряд ли она слышала песню Ляписа Трубецкого, но и тут автор нам типа подмигнул.

В романе постоянно бухтит телевизор, Глуховский зачем-то обильно его цитирует, типа в среду погружает. В дочатджипитишную эпоху это называлось «нагонять объем». Читать это всё, конечно, невозможно. Но такими же говорящими телевизорами являются его герои. Подтекст отсутствует напрочь. Зато Ульяне, главной героине, присуща простонародная хитрость: она не говорит свекрови, где находится ее раненый сын, потому что иначе свекровь расстроит их будущий брак.

Я понимаю авторскую стратегию: они же все тупые, хищные, к чему им подтекст. Но тогда герои получаются плоские, вот беда.

«Черная невеста» Ульяна описывается с едва скрываемым отвращением. Например, когда смотрит на себя беременную: «Нельзя, что ли, блин, было сделать как-то, чтобы почкованием размножаться?». Это, кстати, похоже на выкинутый эпизод из «Елены» Звягинцева*, где главная героиня, жительница окраин, со своими замкадными домочадцами сравнивается с саранчой, — через экранный образ в телепередаче «В мире животных».

Глуховский* работает на звягинцевском поле, есть сходные сцены, даже онлайн-источники, откуда они черпают знания о российской жизни, кажется, те же. И это чувствуется.

В «Регистрации» есть одна сцена с намеком на силу и на настоящие чувства. Это, собственно, регистрация. Но объективация умирающего «Сашки», который для Глуховского* является «котом Шредингера», вещью в себе, так и не сказавшим своего слова, не позволяет автору его очеловечить.

Все мужики в романе — зло. Все женщины — зло. Как будто какой-то фильтр на человечность установлен. Но это уже про идеологию. А про нее я не хочу. И в этом тоже чувствую разрыв с эмигрантской литературой. В том, что невозможно сейчас писать объективно о книжке, по гамбургскому счету. И все же этот разрыв проходит по грани допущения: а люди ли ТАМ? Может, все-таки, люди? Может, не стоит им отказывать в праве на человечность? Это прямая работа писателя, мне кажется. Гуманитарная работа. Но книжка Глуховского* этот разрыв регистрирует.

---

• признан иноагентом на территории РФ.

Узнав, что из Яндекс-музыки удалили «Блатные песни» Дины Верни, решил послушать «Окурочек». Какой же шедеврище написал Юз Алешковский когда-то, кто бы и на каком языке ее ни пел — в словах такая трушность, немного достоевская, горестно-комическая интонация…

А еще послушал несколько треков из «Гостелерадио» Гриши Урганта. Музыкально это прелестно сделано — я фанат советских синтезаторов и баса!! И очень смешные вставки из несуществующих советских фильмов. Правда, иногда тексты как бы имитируют настоящие, такой симулякр получается, безупречно отделанный, со вкусом поданный. Впрочем, одна осенняя песня, которую мог бы спеть (условно) Караченцов, понравилась очень.

31 августа состоялась онлайн-презентация романа «Острый живот», опубликованного в №2 журнала «Саратовское метро».

Запись презентации можно посмотреть ЗДЕСЬ.

Екатерина Федорчук, главный редактор журнала: «Говорили о памяти смертной и об анестезии, о Флобере и Тарковском, о новом реализме и о литературе травмы.
Много спорили…
Было здорово!»

Бассейн — это скопление загадок. Вот плывёшь на спине, ухают и булькают отдельные  слоги слов тренерши в сухом купальнике, возвышающейся над синим пластмассовым берегом, и думаешь: а вдруг она орёт тебе. Но нет. Глухие остатки слов замолкли, и ты плывёшь дальше…

Вдруг лицо обдаст тугими брызгами, и создаётся двойственное ощущение собственных ушей — с одной стороны, слышащих гулкое утробное бурление погрузившегося, и с другой стороны — наружную, верхнюю половину бытия, полного шумов явных, но кажущихся тебе такими же тайными.  Плывёшь на спине, заворачивая руки назад, и поражаясь, что едешь сам и даже передвигаешься, случайно наткнёшься на чью-либо конечность плывущего в противоположном направлении.

Вдруг мимо, глубоко под водой, тихо, как крокодил, прорежет воду какой-то большой, квалифицированный, обросший шерстью титан плавания, профессиональный пловец. Он  мерно проедет мимо, попеременно  разрубая воду руками, — чоп…-чоп…-чоп…-чоп… Под бурлящей водой переливаются его мускулы и чёрные подводные очки с сумасшедшими глазами, посаженными в их нутрь, — но его вторжение в твое пространство настолько внезапно и необъяснимо, что, лихорадочно отскочив вплавь, начинаешь для передышки выливать из ушей накопившуюся воду, поддевая пальцами и оттопыривая фиолетовую резиновую шапчонку.

А в душе, когда вода струится по телу, гулко услышишь удар затылком о  кафельный пол бегущего куда-то за полотенцем, но подскользнувшегося на скорости.  Привычно что-то скажешь, а выйдя в холл, увидишь, как выпрыгнет из  душевой чей-то тренер с голым торсом, похожий на усатого Высоцкого, и начнёт шугать полотенцем, хрипя и оря, молодых людей, уезжающих куда-то на соревнования: “Поторапливайтесь, мол, б….-муха”.  И узнаешь в нём того крокодила, плававшего под водой, не поднимая головы, и ещё раз испугаешься, что чуть не дал ему разноцветным мячиком по голове во время его затаенного бурления в глубинах вод.

Вот пришла чья-то мамаша, с претензией на факт избиения её ребенка персоналом. Тетка с фиолетовым оттенком седых волос и в голубом персональном бассейновом фирменном халате выйдет разбираться. Перед ними произойдет примерно такой разговор:

— Я не била вашего ребенка!

— Почему же тогда он пришёл, и мне рассказывает, что вы его здесь били!

— Да где я его била! Он тут бегал по душевой, орал-визжал!

 Ребёнок сидит в глубине песочного цвета дивана, сам, конечно, уже недовольный, что вот оно как вышло.

Тетка подойдёт к ребенку решительным и уверенным в своём напоре шагом, и скажет:

— Ну! Била я тебя? Била?

Пацан поддастся энергетике тетки и упрётся в дутую спинку дивана, отпираясь от тетки туловищем, и всё ж таки выскажет:

— Она меня по попе ударила.

— Что? Я? Тебя? Ну я по попе тебя треснула немного, не сильно. Надо самому думать, как поступать!

И возвращаешься из мира воды в мир суши, теряя себя в разочаровании, что бассейная тайна вот так вот обставляется.

 А дома потом, когда уже будешь есть апельсины, внезапно заметишь запах хлорки и резиновых тапок  меж пальцами рук, и снова до осязания погрузишься в усталую мякоть воды, пластами прорезая которую, делаешь пять бассейнов кроллем.

8-9 июня 2000 г.