2
На улице горели фонари, холодным светом обдавая заиндевевшие ветви. Ларьки мерцали ночными огнями. Как жестяные, последние листочки ржаво блестели на кустах.
Я шел по тротуару. Снег то начинался, то переставал – будто кто-то дёргал хлопушки, но они, сырые, профукивались, и конфетти безжизненно осыпалось вниз.
В темном воздухе зажигались новые окна. Вблизи, в доме сразу за кустами; вдали, где многоэтажка была похожа на огромный просвеченный трафарет. Окон становилось все больше.
От нечего делать я стал брать интервью у самого себя. Замолк. На пороге магазина, мимо которого я брел, возник охранник в наброшенной на рубаху пухлой куртке с нашивкой. Он просторно зевнул, щелкнул зажигалкой, и затянулся, непроницаемо глядя сквозь меня.
Бабки, торговавшие сигаретами, сердито перетаптывались, карауля свои деревянные ящики, на которых блестели глянцевые пачки, заботливо укрытые целлофаном.
Зазевавшись, я поскользнулся и вдруг завалился, рухнул набок, к их ногам. Мелочь из кармана снова просыпалась, влипла в снег. Я стал стыдливо собирать её, в темноте путая монетки с отпечатками в снегу тех, что уже прежде собрал. Бабульки перестали приплясывать, всмотрелись с тревожным интересом. Я поднялся и поспешил вдаль по дорожной зебре.
Монстры автомобилей рычали. То и дело останавливались, понурые, как звери, бредущие на водопой, карабкались на пригорок, за которым заканчивался город. По асфальту рассыпались зерна фар, беспорядочный световой горох.
В ожидании маршрутки я прислонился спиной к торцу автобусной остановки, под буквой «А», витой, старомодной, с вензелями. Автобуса – не было. Считай, уже опоздал.
Напротив, на доске объявлений, пластались драные афиши, трепетали от ветра. А под доской бузили воробьи. Они ковыряли хлеб, выворачивали шеи, клювами дергали крошки.
Я прыгнул, шлёпнул ногой. Надо же, они совсем не испугались, и по-прежнему поделывали что-то своё. Привычные к стрессу.
Модные девичьи сапожки мяли соль. На остановке топталась толпа, создавая сплошной козырёк из зонтов. Люди всматривались в дорогу, объединенные ожиданием света и тепла.
Налетел ветер, пригнал с собой смятый красный пластиковый стаканчик, и он канул в самую в воробьиную гущу, завертелся, как юла. Птицы разлетелись.
Вдруг я увидел на горизонте длинный автобус до Юго-Западной, с гармонью, соединяющей два салона в один. Рискну, хотя ни разу на нём не ездил: маршрут недавно запустили.
Был виден водитель в водолазке, будто шкипер на летучем голландце. Часть пассажиров сгрудилась возле дверей, отчетливо прижавшись к стеклу; остальные тени лишь угадывались, как молчаливая команда. В этой ветряной мокряди почему-то кажется, что там, внутри, уютнее.
Зонты съежились. Народ приготовился к штурму. Я тоже забрался на край приступки, придерживая живот, охавший пронзительной, настойчивой болью, и протиснулся внутрь.
Схватился за поручень. И вот мы уже ехали, дыша в запотевшие окна. Неловко протирать стекло пятерней прямо перед лицом молодой девушки в берете. Засыпая, она держала в ладонях мятую книжку по менеджменту. С шарфа, с волос тающий снег капал на страницы. А слева от неё дремала бабуля с сумками в ногах.
Вдруг девчонке позвонили. Она откликнулась, тут же протирая глаза:
– Да я тут застряла… Ага… Крутяк. Прозвон кинуть можешь? Есть там кто, нет на паре? Или эсэмэсни хотя бы…
Сегодня я увижу Катю на лекции. Только бы её увидеть. Она редко бывает. В прошлый раз не явилась. И с чего ты взял, что появится в этот? Она же тебе ничего не обещала. Ты ей обещал.
Тяжелые, слипшиеся хлопья – полуснег, полудождь – таяли, ложились на окно, летели дальше, не прицепившись, на ходу погибая.
Стараясь не сорвать дряхлую застежку-молнию, я достал из портфеля потрепанную книжку «Мадам Бовари». И вдруг впервые почувствовал, что трепет острой боли в животе стал невыносим. Мутило, подкатывало. Слишком уж неприлично она заявляла о себе. Давила крепко, по-хозяйски.
Я заметил, что расплетаю один и тот же абзац. Расстегнул куртку. На горячем лбу холодел пот. Рана внутри толкала, пульсировала, ныла. Я прижал к животу локоть, согнулся. Что ж такое-то, а?
Приличия отошли на задний план. Я закрыл глаза, все сильнее скукоживаясь, Послышался свежий зеленый запах. Чуть не уткнулся носом в бабулину сумку, набитую петрушкой и укропом.
Мрачно поблескивал за окном эвакуатор. Щели между плитами пешеходной дорожки, заполненные водой, мерцали зигзагами. Дядька впереди, сбив прическу рукой, спал, по-детски завернув руку себе под щеку.
Резко развернулись. И оказалось, что мы уже в Москве. Автобус выруливал к синим будкам биотуалетов, задам магазинов, где обычно курят продавщицы. Автолайн остановился.
Неужели уже приехали?..
Я протянул водителю деньги и спрыгнул с автобусной приступки на мороз.
Сонная девушка с книжкой, перед тем, как выбежать, нарисовала смайл на дверном стекле. Никто другой, кроме меня, этого не заметил. А она не знала о моей боли. Новые тающие снежинки смазывали кривой рисунок на двери.
Добавить комментарий