Баба Галя стала вспоминать истории про воров. И — шире — про присвоение чужого.
Бабушка у нас тридцать первого года рождения. И такой сундучок удивительных историй открылся из того быта. Передаю краткий дайджест)
Баба Галя: — Ехала я с соседкой по коммуналке в автобусе. Соседка увидела на полу мелочь. Наклонилась одновременно с другим мужиком. Соседка тут же ему говорит: — Отдавай половину! «Это надо совесть иметь, чтоб так сделать», — своеобразно поясняет баба Галя. Мужик отдал. (Мелочь делили прям на полу, видимо)
— Как-то еду в трамвае, и вижу, ко мне лезет в сумку мужик. А я боюсь даже повернуться. И ничего не сказала. Он вытащил у меня кошелек.
— А один раз вышла с автобуса. У кого-то выпал кошелек. Народ пошел-пошел. Я поднимаю, кричу: «Товарищи, кто кошелек потерял?». — «Это не кошелек, а косметичка», — сказала какая-то тетка, и забрала себе. То ли её, то ли не её? Непонятно…
— На Покровке рыбный магазин был. Бабушка Стася стояла там в очереди, и увидела вора. Она стала на него пристально смотреть. Он подошел к ней и шепнул: — Гражданочка, вы мне мешаете работать. __ У меня самого близкий контакт с вором был один раз, когда в маршрутке я вдруг почувствовал, что меня щипнули за спину резко и больно, как только автобус встал на остановке. Видимо, хотели куртку оттянуть, и влезть в задний карман, но там было пусто. Как только двери открылись, этот мужик пулей вылетел, расталкивая людей.
А, ещё однажды на свидании в Макдональдсе…)) на заре туманной юности, пока мы там сидели, увлечённые разговором, у Даши стянули сумку под столом.
Сейчас воры пошли больше виртуальные, щипачи интернетные. И всё же.
Критики в «Афише» составили свои списки «топ из топов» лучших российских фильмов за всю историю.
В эту игру интересно поиграть. А какой «топ» у вас в голове?
Есть вещи, лично мной любимые (например, «Прогулка» и «Дневник его жены» Алексея Учителя). Но не для этого списка, вроде как претендующего на универсальность, а не на перечень личных пристрастий.
Или, например, «ДМБ» — знаковое кино, но не уверен, что сюда встраивается.
Или «Как я провёл этим летом» — чудесное, но немножко фестивальное…
Или крутейший «Вор» Чухрая, который очень хочу пересмотреть. Или ещё фильмов 20-30. В том числе последних пяти лет, которые намеренно оставляю за скобками. Не говоря уж о целом океане неигрового кино…
Короче, вот моя десятка. Составленная по двум критериям: художественные достоинства и объективное влияние на кинопроцесс. То, мимо чего пройти нельзя.
Утомленные солнцем Окраина Страна глухих Хрусталев, машину! Брат Возвращение Русский ковчег Остров Шапито-шоу Аритмия
Вот был человек, который из ничего, на голой кочке создал театр.
Художник, разнообразно талантливый, он как будто однажды врубил внутреннюю турбину и стал организатором. Взвалил на себя бремя по поиску помещений, латанию протекающих крыш, обустройству актёрского быта. Всё это могло свести с ума, заставить плюнуть, уйти.
Но он десятилетиями выруливал из кризисов, и у него получалось.
Он хранил верность театру, хулиганскому, авантюрному, пёстрому. И театр стал частью города, вжился в город навсегда. Город и театр стали синонимами. Суровый город и яркий театр.
Со своей звериной чуйкой на талантливое, он сохранял и лелеял главное свойство этого театра — провинциальность. Его сокровище, его достояние, его главный ресурс. И он был прав на сто пятьдесят процентов. Это было частным — и при этом очень демократичным — пространством. Придя к ним в «дом», даже если они были на гастролях в Москве, ты ощущал эту негламурную свободу. Это одиночество и этот хор, как в его главной пьесе про Бабу Шанель.
Театр стал известен на всю страну, но оставался тем же. Эдакий площадной екатеринбургский «Глобус». Тут тебе и слезы, и смех, и треш, и «цыганочка с выходом». Он создавал волшебство из старых тряпочек и секонд-хэндных халатов.
Мы смотрели его спектакли в центре на Страстном — всегда при полных залах. Лоскутное одеяло разворачивалось перед тобой, сшитое воедино из душевности всей труппы. Карнавал, праздник, всё любят друг друга. Это не сымитируешь. А согревающим огнём был он, его щедрая, ранимая, легко воспламеняемая душа.
Кажется, столько пьес поставить и написать за жизнь — невозможно. А он сделал. И выглядело так, будто всё легко, по щелчку.
Какую актерскую банду он собрал! Любил их, растил, доставал из небытия. Первым разглядывал в них гениальное. Они ругались и хлопали дверьми, а все равно волшебный творческий пендель дал им он, и они это знали. Его актеры потом играли в каннских фильмах и российских блокбастерах, а он за них радовался.
Сколько человек ему обязаны, не сосчитать… Когда-то, будучи редактором «Урала», он принял к публикации мои «Одинцовские рассказы». Нашего фильма «Вика, скальпель!», конечно, не было бы, если б не Олег Ягодин из его великой актерской «мафии».
Я знаю, что он этот фильм смотрел и смеялся, даже опубликовал у себя ссылку на него. А буквально три дня назад я наткнулся на открытку с его подписью. Возможно, это Паша, мой друг-театрал, ходил на спект, а мне принёс от него привет.
Всё это счастье воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Большой русский автор, к которому всегда можно было подойти во время антракта, что-то спросить, и он не посмотрит сквозь тебя, а ответит внимательно. Такая роскошь, казалось, будет доступна всегда… А он был хрупок.
У нас с Дашей до сих пор есть сумка-шоппер, с которым мы ходим за хлебом, с фразой из Николая Коляды: «Мысль. Слово. Характер. Боль».
Посмотрел несколько фильмов 1980-х, которые для американцев — моих ровесников — являются поколенческой классикой, входят в некий канон. Уильям, наш американ бро, всегда подчеркивает, что, в отличие от России, у них фильмов, которые смотрели прям ВСЕ, пожалуй, нет.
И все же.
Главное впечатление — «Пропащие ребята» (Lost Boys). Очень атмосферный вампирский подростковый триллер, снятый вначале восьмидесятых. Мне кажется, в новом столетии чего-то похожего удалось добиться только создателям хоррора «Оно приходит за тобой». А «Очень странные дела» на этой эстетике паразитируют.
Несмотря на немного нелепый грим и смазанный финал, в «Пропащих» есть несколько мощных сцен. Эти моменты точно схватывают переживания подростка, оказавшегося в незнакомом городе и желающего адаптироваться ко взрослой и мрачной компании, передают тревогу взросления. И всё это в круговерти неона и беззаботном блеске приморского луна-парка. Особенно впечатлила сцена на мосту в тумане, где происходит «срыв масок».
Какая-то сильная внутренняя боль в этом фильме ощущалась. Но слов для неё я не находил. Объяснение прочел на Википедии: оказывается, для режиссера эта история — метафора его ужаса от эпидемии СПИДа, накрывшей страну; болезни, от которой гибли его друзья.
И этот морок в фильме чувствуется. Кино снято изобретательно, но без чрезмерного трюкачества, без новых технологий, прикрывающих отсутствие идей. Спецэффекты, как в «Пропащих», наверно покажутся сейчас, в эпоху ИИ, куцыми, но и неожиданно правдивыми. Такой вот парадокс, свойственный старым фильмам: в них меньше «пластика», больше усилия преодоления материала. И поэтому они выглядят как будто убедительней…
Другой фильм — тоже из 80-х — «Кладбище домашних животных» (не путайте с недавней экранизацией). Тут я хотя бы VHS-кассету помню, с наклейкой, которая была отпечатана на пишущей машинке. Будучи ребенком, эту кассету я, к счастью, так и не посмотрел. А то б психотравма была обеспечена))
Фильм повергает в шок от беспардонности Кинга: он не чурается слезодавильных тупых приемов (собачка, ребенок и тд). Тем не менее, это работает безотказно. Кинг бьет по колену молоточком, тюк-тюк-тюк, и если с первого раза рефлекса не дождался, будет продолжать. И он вас дожмет. Мистика и должна быть «простой». Такая беспримесная печаль романтической баллады, эдакая эдгарповость.
Актеры в фильме играют… спорно. Единственный выдающийся артист — полубезумный старикан Фред Гуинн. Он вроде бы смешон и гротескно выпучивает глаза, но потом понимаешь, что играет — на разрыв. Такая вот безуминка Лиланда Палмера. Усмешка сменяется осознанием, что это кино пусть и жанровое, но действует «без наркоза». Неполиткорректное, непредсказуемое, неуютное кино.
(Другой пример такого вот риска — совершенно другой по жанру «Клуб выходного дня», недавно тоже решил пересмотреть, и завис в недоумении: что за возрастная маркировка у этого подросткового фильма? Каких только болезненных тем там не затрагивает Джон Хьюз. Сейчас так не снимают.)
Наконец, последний фильм — «Трое мужчин и младенец», типичный для своего времени, с характерной, кажется, саксофонной музычкой, коктейлями, нью-йоркским шиком… Главный герой — преуспевающий плейбой со смешными усами…
Еще один повод ахнуть и развести руками, до чего мода циклична: сейчас в таких штанишках-бананах и футболках-безрукавках опять ходят вовсю.
История там простая: грудной ребенок оставлен на попечение трех холостяков, которые привыкли жить для себя. Всё это — повод для россыпи гэгов и шуточек, многие из которых сейчас, опять-таки, вряд ли кто-то осмелится написать.
И вот этот, последний безмятежный фильм — как-то особенно в масть оказался. Понятно, что кино всегда отличалось от жизни, создавало в умах свою мифологию, Голливуд испокон веку этим славился. Да и само кино тогда было разным. Но сейчас такие фильмы, как этот — праздничные, легкие, безоглядные, наивные — выглядят воспоминанием о золотом веке. О возможности просто жить.
Прочел книжку «Эрик Булатов рассказывает» — про путь художника. Булатов так хорошо, чисто и спокойно говорит о своем искусстве. Такая интонация целомудренная, без лукавства.
Как собака ищет нужную траву от болячки, так я интуитивно нашел для себя Булатова, его картины и воспоминания. Видно, это что-то психологическое: обращаясь к тому времени, мы ищем опору, рабочие стратегии для выживания сегодня.
Когда молодой художник вступает в искусство, ему кажется, что он опоздал и все места заняты. Как будто пришел в театр, когда спектакль уже идет, и сесть негде. Потом видишь, что между двумя художниками, скажем, между Фальком и Фаворским, есть щелочка, в которую можно втиснуться, правда с трудом и неудобством. Но спектакль так интересен, что о неудобстве и соседях скоро забываешь, а когда спохватываешься, оказывается, сидишь один и рядом никого нет. Теперь я понимаю, что опоздать невозможно, а места твоего никто не может занять, кроме тебя. И если ты сам его не займешь, оно так и останется пустым навсегда.
(с) из книги «Эрик Булатов рассказывает. Мемуары художника»
Но я нашел там еще кое-что иное. Открыл для себя — точнее, вспомнил, что он всегда был — поэта Всеволода Некрасова.
Некрасов для Булатова очень важен. Он был его другом и, можно сказать, соавтором.
Анна Ивановна Журавлева, филолог, жена Некрасова, — важный человек в моей жизни. Я был на ее лекциях. Она — так получилось — в последний месяц своей жизни как редактор работала с моей никчемной статьей, опубликованной в Вестнике МГУ…
И я ведь слышал краем уха, что ее муж Всеволод Некрасов — поэт.
Но для меня его тексты были просто слепым пятном.
Что-то попадало в поле зрения. Но я студентом воспринимал это как игру, формальную эквилибристику, как не-стихи. Вот физики эксперименты ставят, а вот есть такие люди типа Геннадия Айги, называющие себя поэтами, порождающие некие тексты.
Нечувствие, невежество, куриная слепота. Не приметил слона.
А потом, в мае 2009, умер Некрасов. А в июне Анна Ивановна.
Недавно говорили с Наташей Омельченко о том, что мы, сегодняшние зрители, не считываем, что в «Служебном романе» вся мебель — говорящая, и так или иначе свидетельствует о статусе героев. Для зрителей, тогда не живших, это просто советская «ретромебель». Так же через много лет в современных фильмах (ЕБЖ) вряд ли будут улавливать: мол, вот шкаф из «Икеи», а вот что-то импортзамещенное…
И тут тоже. Не увидел. Не считал.
Какой же мощный оказался Некрасов…
Всеволод Некрасов
Пожалуй, не стоит принимать его в больших дозах. Вес приходится на каждое слово. Это висящая в воздухе картина. В какое из слов ни ткни, там есть наполненность, слои, грунт. И все это мерцает.
Его лаконичное «ВОТ» — это философия, целостный взгляд на мир.
Странные простые слова, парящие в воздухе, на белой странице, которые вместе складываются в картину зимы, брезжущих фонарей, пахнущего снегом января. Московского мира.
Вот уж был художник-нонконформист. Такой крепкий орех, при всей внешней тихости. В нем было панковское, взрывное и агрессивное начало. Не думаю, что с ним было просто. Об упрямстве Некрасова пишет и Эрик Булатов.
У Некрасова много стихов-тычков, полублатных ударов поддых. И вот один из этих ударов получил я, читатель, когда скачал его сборник «Живу — вижу» 2002 года.
Раскрыл первое стихотворение. И обалдел. Это ко мне)
А у вас было такое, что вы что-то не поняли, а потом «как поняли»? Запоздалые откровения — бывали у вас?
Про критикуЕвгения Жаринова со стороны Кирилла Кириченко. Я не такой уж «любитель Жаринова», как некоторые его фанаты, но в чем Жаринову не откажешь: он — артист. Его дело — интеллектуальная провокация, голос и пафос в хорошем смысле.
Вспоминаю с незапамятных времён аудиофайл, ходивший среди студентов ИЖЛТ (там учился мой брат): Жаринов уморительно повествует о том, что такое лирический герой в поэзии. Если нарою в своих архивных закромах, обязательно поделюсь. Не исключаю, что Жаринов может быть взбалмошным, может ошибаться, снобировать…
Это низкий, гудящий голос, именно что апеллирующий к пафосу и этосу, что так не нравится Кириллу Кириченко) но обаятельный. Слушаешь его, где-то похохатываешь, где-то — взвиваешься: «You are wrong!». Это нормально.
В этом смысле ответ его сына, Николая: мол, да, батя может ошибаться, кто без греха — кажется мне человечнее.
В том-то и дело, что в критике Кириченко мне НЕ понравилась, опять же, интонация, трудно скрываемое желание самоутвердиться. Чем больше он распаляется, тем Жаринов значительнее кажется. Видно, что вначале Жаринов раздражает Кириченко как популярный профессор, конкурент на поле, а уж во вторую очередь подверстаны примеры с неточностями.
Кстати, о неточностях. Большой фрагмент в своей видеофилиппике Кириченко посвящает усмешкам по поводу этимологии «крестьянин» — «христианин». Мол, великий Зализняк над таким угорал (тут Кириченко, между прочим, тоже апеллирует к этосу, авторитету). И что на самом деле слово происходит от слова «кресать», разводить огонь — со времен подсечно-огневого земледелия.
Не смог найти этого интервью Зализняка. Раскрыл вполне авторитетный словарь Фасмера, а там происхождение слова возводят к «христианину», а не к слову «кресать». Есть, правда, и «анти-фасмеровские» гипотезы насчет санскритского «скрести», «вспахивать»…
Но, в любом случае, «все не так однозначно». Если знатоки подскажут, где истина, со ссылочками в руках, буду благодарен)
Укладывая Васю спать, стал листать книжки «Год ЖЖизни» и «Продолжение ЖЖизни» Евгения Гришковца. Можно назвать их старыми, хотя выглядят очень симпатично. Просто мало кто из зумеров и знает-то, что такое ЖЖ.
Эти книжки всколыхнули многое. Сейчас они воспринимаются как капсула времени. Форточка в ту эпоху. Некоторые фразы и упоминания смотрятся из будущего, как нечто гротескное. Вот куда оно всё вырулило, вот куда мы приехали из 2008, 2010-го, вот как сменился ландшафт…
Иных уже нет с нами. Что-то звучит, как будто оклик из параллельной реальности. Тогда люди моего поколения учились выбирать себе правильную рубашку, радоваться «без причины». Жить.
Вот Гришковец выступает в фонде «Вера», и сама Вера Миллионщикова тоже. И Лимонов, и Улицкая там! Вот Гришковец участвует в мероприятиях фонда Чулпан Хаматовой и Дины Корзун. Восхищается новой песней Земфиры*. Возмущается фильмом «Адмирал»)
А «премьерные спектакли, — пишет Гришковец, — в этом сезоне пройдут в пяти городах: в Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Харькове и Киеве».
Эрик Булатов – это прыжок через забор. Пробоина в двухмерности. Из плоскости — в 3D. В каждой его картине – обязательно есть и граница, и ее взлом.
Текст устремлен в небо стрелой. Буратино пробивает носом холст. «Нас..ать» Эрика Булатова (его последняя картина) – про любую цензуру, барьеры и преграды. В том числе, и преграду смерти. Это не просто хулиганство мастера, тут есть предыстория.
Илья Кабаков – другая энергия. Энергия спертой прихожей, предбанников, крошечных кухонь. Маленьких сгорбленных покатых плеч, прячущихся людей. Сам он как фигура — идеальный Башмачкин. Рисует, рисует буквы каллиграфическим почерком. Но есть у него другая субличность: он способен на бунт. В нем много агрессивного, таящегося до поры.
Булатов – звонче, благороднее, свежее. В его работах много воздуха.
Кабаков — более хитрый, он конспиратор.
Но вот это стремление — из пушки на Луну, камнем из пращи, улететь в космос из своей комнаты, — у них сходно.
— Написал это, а потом наткнулся на даче на книжку прот. Михаила Ардова. Зачитался. И вдруг вижу: он вспоминает — как будто в пандан — свой разговор с Габричевским:
«В настоящих стихах всегда наличествует напряжение, струна, тетива. Если этого нет, то никакие формальные выкрутасы на помогут… Есть важное свидетельство об этом, которое оставил Мандельштам, его восьмистишие:
Люблю появление ткани, Когда после двух или трех, А то — четырех задыханий Придет выпрямительный вдох. И так хорошо мне и тяжко, Когда приближается миг, И вдруг дуговая растяжка Звучит в бормотаньях моих.
Александр Георгиевич выслушал все и сказал: — Это же самое и почти такими же словами мне говорил Фальк. Он этого добивался в живописи.
— …А потом читаю последнее интервью Эрика Булатова. И снова вдруг упоминается Фальк. Который тоже искал этого «выпрямительного вдоха». Всё взаимосвязано, всё аукается и перекликается: один художник запускает в мир импульс, другой придает ему ускорение…
«Здесь важную роль для меня сыграл Роберт Рафаилович Фальк, он формировал мое сознание, хотя я никогда у него не учился и уроков не брал. Просто приходил к нему раз в неделю, когда он показывал работы своим приглашенным. Он ко мне хорошо относился, даже доверял рассказывать вместо себя о своих картинах. Знал, что я сделаю все правильно.
Том Форд говорил: одевайтесь так, будто вот-вот встретите своего злейшего врага. В погоне за электричкой, навернувшись сегодня с разбегу на льду в осклизлую баковскую лужу, разом став «лицом в пачкающей одежде», вид я приобрёл и правда угрожающий. Вся правая сторона туловища в жиденьком таком снегу. Видимо, именно это почуяли местные бездомные собаки, окружив меня микростаей из двух особей, агрессивно напрыгивая. Ну, ничего, пообтряхнулся, пообтерся снежком, еду вот в электричке. Приключения. 💋
