Московский зритель получил привилегию посмотреть эту выставку одним из первых после нью-йоркского. Диковинная культурная флора западного искусства тотчас пересажена на российскую почву.
Нам предоставлена редкая возможность — наблюдать заезжий полутеатр-полукинематограф Роберта Вилсона таким, какой есть, без адаптации и перевода, пока он не успел растерять свою новизну в долгих вояжах.
Но, быть может, вы уже наслышаны об этом зрелище.
Вам, искушенному, известно, что VOOM – это такая техника сверхчеткого видео.
Думаете, что знаете, чего ожидать. Что полностью готовы к эстетическому аттракциону.
Поэтому смело берете билет.
На выставке, которую устроил Фонд «Екатерина», все для людей. Музейный сервис подкупает уютом и качественностью. Аудиогид выдадут, о самом Вилсоне побольше узнать – пожалуйста. Не выставка — сама Услуга.
На выходе из гардероба встречаете «портрет» собаки, которая часто дышит, высунув язык, под веселую, с постукивающими скляночками, музыку.
Забавно! Правда, сама задорность музыкального сопровождения могла бы и насторожить. Оно механическое, как бы закольцованное. Закадровая музыка может смениться любой другой по мановению невидимой руки. И весело уже не будет.
Но вы ничтоже сумняшеся спешите в чернеющий лабиринт выставочных залов. Скорей, к фотопортретам, как говорят, живого классика…
Переступив порог первой из десяти комнат, вы тотчас окунаетесь во тьму, в которой маячат два экрана. Это можно объяснить тем, что портреты Вилсона — как и предупреждали, отчасти кино. А темнота — обычная обстановка для просмотра фильма. Экран ведь сам является источником света.
Но здешний мрак другой по составу. Будто вас специально бросили в него, как щенка, а сами любуются.
На традиционной художественной выставке царит тишина. Здесь экспонат окружен голосами и шумами, в которых плавает портретируемый. Каждый образ Хозяин погрузил в свою звуковую среду. «Фотографии» перебивают одна другую из разных углов, улюлюкают, спорят, себя не слыша. Это похоже на луна-парк, где тебе и обилие разных, заведенных, как шарманка, игровых ящиков, и множество каруселей, и зал кривых зеркал, и таинственные задворки. Или бал-маскарад, который каждый из портретов проводит в полном одиночестве.
Вы близоруко подходите к портрету; он кажется вам неподвижным.
Мальчик в пиджаке и галстуке стоит в полный рост.
Он смотрит на вас. Он заключен в раму, как в колбу, и улыбается, почти не моргая, еле заметно дыша.
Вдруг улыбка начинает линять.
Подросток, повинуясь непонятному голосу, который настойчиво искушает: «Test!» («Проверь!»), медленно надевает ярко-зеленую волчью маску, продолжая смотреть вам в глаза. На свету промелькивают бельма пустых глаз: он подносит маску к лицу.
Теперь у мальчика волчья голова.
Потом он снимает маску, но стоит уже с совсем другим выражением лица…
Чувство, что вы заглянули в комнату с привидениями, и оказались в ней заперты, охватывает постепенно. Вилсон гладко стелет, да жестко спать. Как подлинный гуманист, убаюкивая комфортом, он предлагает взамен четвертования – электрический стул.
Человек в гриме за столом, на котором лежит мясная туша.
Он ест, неторопливо пережевывая, почти не дыша, непроницаемо на вас уставившись. Чудовищное смешение театральности его вида, густого грима, — и натурализма окровавленного куска мяса…
Эти образы завораживают своей полостью, дефицитом послания. Они абсолютно самодостаточны, им никто не нужен. Существуют в своих «мирах», из которых сами выбраться не в состоянии. Не мирах – комнатах своих «я».
Человек.
На табличке написано: Брэд Питт. Один, с голым торсом, в спортивных трусах, на фоне синего, темного двора. Вдруг сверху начинает лить вода, хлещет по ключицам. Душ превращается в долгий дождь. Зачем он мокнет? Почему не уйдет? Застыл. Но дышит. Вдруг достает водяной пистолет, настороженно и сиротливо целится в нас, и несколько раз стреляет. Облитый мстит за обиду водой, и на секунду избавляется от своих танталовых мук.
Потом всё продолжается по новой.
Краткая передышка: сова в трех ракурсах. Ежик на фоне звездной ночи. И снова плясать под жестокую дудку режиссера, и нельзя остановиться, и глядишь, глядишь.
Жанна Моро — неподвижная Королева. Но дышит, похожая на портрет в старинном замке, который следит глазами, когда мимо проходит живой человек. А вот Изабелла Росселини — дикая кукла в полный рост с сумасшедшим взглядом, под бесконечный, вприпрыжку, фокстрот. А вот Барышников в образе Св. Себастьяна, терзаемого стрелами. Грудная клетка вздымается. Очередная стрела – в миллиметре от измученного тела, за мгновение до того, как вонзится – висит в воздухе, а герой живет в бесконечном ожидании страдания.
Экранов в зале мало, и впечатывание картинки в сетчатку происходит точечно и прицельно. Портреты смертельно четкие, убийственно красивые. Это красота медийной иллюзии без единой лишней детали, созданная будто скальпелем, и доведенная до абсурда.
Не персонажи – а эти люди – привыкли быть запечатляемыми, неподвижными, неуязвимыми. Но здесь так называемые медиа-лица с обложек, всегда спрятанные от зрительского окрика: отзовись! — себе не принадлежат. Их у себя же украли, и теперь они вынуждены проживать жизнь в прямоугольнике рамы. Это очень похоже на ад. Время, в котором они существуют – не астрономическое, а психическое, и время это – полночь.
Вот женщина из седьмого зала, моргая, вздрагивает длинными ресницами, стоя к нам спиной. На спине, словно рана, зияет белый разрез на черном платье, как след какого-то душевного насилия. Вы пришли слишком поздно, – как бы говорит Вилсон, – и сделать ничего уже нельзя, и узнать ничего нельзя. Что ж, гуляйте по залам, как бродят по кунсткамере!
Каждый из портретов вопиет об отмщении за то, что с ним сделали. У каждого своя боль, своя одержимость или своё безразличие. Все они дышат. Вилсон заставил их раскрыться, но результат его эксперимента чудовищен.
Обнаженная на цирковых качелях, в блестках мишуры. Но ей нельзя сфотографироваться и убежать. Она останется сидеть здесь, со звездами на сосках.
Вечно позировать. Нельзя влезть в кадр и вылезти из кадра. Ты поплатилась своим дыханием за этот соблазн.
Зритель не дождется движения, взрыва, действий. Как только вы оказались внутри комнаты, тут же уходите. Уходите. Ей уже не поможешь, – может и вас с собой утянуть.
В этом сонмище людей-сновидений, на этом эллизиуме живых-не живых — куда без усталой, с замерзшими глазами Юппер?! Медленно, как Снежная Королева, актриса открывает ледяные, нефритовые глаза. Схватилась за голову. Губы густо намазаны помадой. Прическа приглажена лаком. Красива смертной красотой.
Самое страшное – это глаза.
Серые дориангреевские глаза Джонни Деппа, в которые страшно смотреть. Он сидит в мехах, манерно оттопырив свои явно мужские руки, изображая женщину. С ним наедине – невыносимо, как смотреться в треснувшее зеркало. Где-то в комнате, за кадром упорно звонит телефон. Но он его не слышит.
Осторожней. Засмотревшись, я чуть не впечатался лбом в дверь.
Это отрезвляет.
В сказке Гауфа «Холодное сердце» в подвале великана Михеля продолжают стучать сердца тех, кто согласился с ним на сделку. В этой кладовой Михелем – сам Вилсон.
Только теперь начинаешь понимать, что портрет мальчика-волка – эпиграф ко всей выставке, как притча о душе, которая однажды решилась надеть маску. История, по сути, обманутого ребенка. А может, автопортрет самого создателя.
Вилсон – ловец душ. На месте актеров, я бы его опасался. Этот господин, ещё в 60-е сказавший: «ТВ – это искусство будущего», сокрушительно силен.
Он присваивает лица. И теперь все эти люди — портреты Роберта Вилсона.
Серенький день на Лубянке кажется ярким праздником возвращения света.
Вы идете к метро.
Но они не отпускают.
После, рассказывая о выставке, вы наивно восклицаете: «Представь себе! Они дышат! Дышат!», и встречаете недоумение не отравленного Вилсоном человека: «Ну и что? Все живые люди дышат».
В том-то и драматизм этого театра, что Вилсон заставляет дышать натюрморт.
Хотелось рассказать об увиденном. Но передать его смысл невозможно, потому что смысла никакого и нет. Визуальный образ не поддается однозначному истолкованию, — скажет знаток. Это наваждение. Его осязать нельзя.
И ты по кругу объясняешь меховую опушку, которая дрожит на ветру у неподвижной Сальмы Хайек, но напрасно.
Это — фантомы. Это призраки.
Все, за исключением собаки, совы, дикобраза, ежа и скунса.
Потому что у них не медийные лица.
20 октября – 10 ноября 2007.
Добавить комментарий