Были сегодня с Асей на выставке Модильяни в Пушкинском.
Ася сказала, что её не особенно трогают картины Модильяни, но это был поиск нового, знак эпохи, которая нащупывала что-то совсем иное, и Модильяни пытался это выразить.
— А я люблю новое! – говорит Ася.
— Ты, Ася, романтической эпохи человек, тебе всё новое подавай! Я больше люблю здоровые картины, — сказал я. – А Модильяни всё-таки болезнен, лихорадочен.
— По-моему, здоровье – это скучно.
— Не знаю. Мне кажется, здоровье в искусстве – это самое ценное.
— Здоровье – это просто, — сказала Ася. — А найти в изломах, разглядеть в неправильностях что-то, — это по-настоящему сложно, и интересно. Это абсолютно моё.
— Ну, вот посмотри на глаза: глаза цвета серого камня, глаза цвета стены за спиной этого мальчика. Будто вырезанные глаза. Пустота вместо глаз. Глаз нету, – значит, на картинах оболочки людей. Глаза сложнее всего передать, а Модильяни от этой задачи вообще уходит. Они ведь – душу выражают.
— А может быть, от него просто модели ускользают, они не смотрят на него, когда он рисует, безучастны, где-то далеко. Вот он и показывает, что они закрыты, — говорит Ася. – Они – миры в себе (кажется, такая мысль, в общих чертах).
— Нет, это Модильяни от них закрыт, это он их не видит, — утверждаю я. — А всё потому, что ему было всё равно кого писать, писал на заказ… Для него они – только модели.
— Ну, не знаю. Модильяни – писал для заработка? Копейки, гроши он на этом зарабатывал.
— Да дело не в заработке, а в подходе. Они для него – формы…
Почитали биографию. Вся сознательная творческая деятельность – каких-то десять лет. Богемность. Но ведь талантлив? Талантлив. Жил себе, творил. Подумалось: ведь он мира-то не видел. Его путь – от ресторана к мастерской. Есть во всем этом какой-то абсентный дух. Правда, был беден, что сильно увеличивает чувствительность, нервность человека и безо всяких алкоголей. Впрочем, её не оправдывает.
Иногда – словно ты находишься в стенах его комнаты или мастерской, в десятых годах, – в его картинах. Это исключительно музейное ощущение стен, завешанных однородными полотнами. Это невозможно почувствовать по репродукциям.
Были там совершенно поглощающие, гениальные картины и рисунки, когда лицо, похожее на виолончель – действительно смотрит на тебя живым взглядом. «Обнаженные» (цветные прямоугольные большие работы в отдельном зале) – совершенно особые по фактуре, по ощущению кожи. Словно бархатные картины. Все разные, у каждой модели свой характер (схвачена её суть, а не просто телесное). И даже у темноглазой: вместо глаз у натурщицы только чернота ресниц, – этой картины на выставке не было, но она сразу вспоминается – есть глаза.
Из всей графики, представленной на выставке, портрет Ахматовой сразу выделяется правильностью, живостью, и, на мой взгляд, очень верно выражает её саму (белое, и карандаш, как и в самом её имени). В графике много работ косых, недовыстроенных, поточных. В рисунке же Ахматовой равновесие найдено.
Есть ещё один очень легкий, плавный, округлый портрет, кажется, жены художника (тоже в графике).
Я:
— О! Вот, это классно. ЗдорОвая вещь.
Ася:
— А мне не нравится. Слишком нормально.
— Я бы чуть сплющил! – говорю про один вытянутый портрет усатого мужика.
Ася:
— А вот не надо! В том-то и дело, что не надо!
Женщина была на портрете – похожая то ли на француженку, то ли на Бьорк. Лицо –четкое, настоящее. Волосы, кудри, черные, как чернильное пятно. Но потом – эта утиная, продолговатая шея. Зачем? Только чтобы быть верным собственному стилю, быть его заложником. Но, быть может, Модильяни по-другому и не мог писать…
Смотрю на фото, где у Модильяни отсутствующие глаза, как бы подернутые патиной.
— Пропил он всё же свой талант. И наркота, к тому же, сгубила…
— Тогда все вокруг это употребляли, — говорит Ася.
— Не знаю. Всё равно, запрещенными методами пользовался. Это для искусства губительно. Наркота – взлом мира. Поэтому люди на его картинах какие-то пустые. Они его уже не интересуют как люди. Вот картина, набухшая темнотой (фиолетовая натурщица с веером в руках выглядывает из-за рамы).
Мне очень понравился портрет семейной пары. Теплый.
— Смотри, какие глаза хорошие у неё.
Ася сказала осуждающе:
— Федя… Ты не понимаешь… (мол, стандартно мыслишь).
Для Аси здоровье, норма – это то, что Дано. Для меня это – то, к чему надо стремиться, и что, собственно, выражать. Асе норма, быть может, действительно, дана. Не бытовая, а эстетическая, в большей степени. Вот ей и нужны «абсурдизмы», как балласт, чтобы удерживать в воздухе воздушный шар своего мировидения, своих стихов и т.п.
Выходя, мы долго плутали. Ася идет вслед за мной в неправильном направлении, – как и я, который тоже идет, куда идется. Я надеюсь на неё, как всегда надеюсь на другого адекватного человека: когда куда-то иду, меня, как правило, кто-то ведет. Даша, например, всегда чудесно ориентируется… У Аси, по-видимому, такой же простейший принцип, как у меня: надеяться на рядом идущего.
Это я каждый раз забывал учитывать.
Мы нашли выход только с энной попытки. Потом точно так же не сразу поняли, как найти потерянное метро. Трудно судить, насколько это норма.
Саня говорит, что один его препод «все уши прожужжал» по поводу этой выставки: сходите, сходите, сходите! Потом заглядывает в конспект одного из студентов. Тот записал: «Пушкинский музей. Модель Ани».
1 июня 2007
Впервые опубликовано: ЖЖ.
Добавить комментарий