Несказанное удовольствие получаю от podcast’а Псоя Короленко «Песня за песней» (спасибо Александру Григорьеву, автору телеграм-канала «Словом» — за рекомендацию). У Псоя бездна ума, и тут же — безумия, но очень артистичного. Такое художественное кликушество драйвовое, задорное и позитивное.
С кайфом послушали его разбор песни Челентано Azzurro, выпуск про «Дважды два — четыре» Шаинского и All My LovingThe Beatles…
Ну, а потом пересмотрели нестареющую классику — песню про остров, где всё есть. В этой песне-перечне он полностью цитатен и при этом абсолютно самобытен. Много лет Псой гнёт свою линию в искусстве — и выигрывает.
«Ровесник» Федора Кудрявцева оставил оч приятное впечатление.
Молодой парень, обретя старую кассету, пытается хоть что-то узнать о прошлом отца, сгинувшем в 90-е.
Это намеренно клочковатое, неровное кино. «Ровесник» мимикрирует под док, и местами весьма впечатляюще, то в жанре рилсов, то в жанре VHS- хроник.
В какой-то момент забываешь, что главный герой — вообще-то актер.
Видно, с какой любовью и кайфом создатели фильма подбирали детали. «Ровесник» — лоскутное одеяло, так сказать, домашней вязки. При этом сильные стороны не выпячиваются. А заморочились знатно! И сделано правда почти без швов.
Может быть, в коротких склейках потерялась общая идея, мало целостного образа отца. Может быть, мистики не хватило. И аромата времени.
Но свежесть взгляда порадовала.
Наконец, еще одно. Знаю, что в таком жанре актерам трудно существовать, поймать эту стихию документального и быть в ней органичным — та еще задачка.
В этом плане просто поразила Анна Михалкова, которая живет в кадре очень точно. Такое незаметное убедительное мастерство, образец естественности… Только она и камера.
«Господин Никто» снят в жанре «письмо Хлестакова».
В городе N не все благополучно, а может, даже и хреново, но оттого, что он всех обстебал, Хлестаков не перестает быть Хлестаковым.
Несмотря на обилие закадрового текста, чувствуется отношение к людям.
Ходишь, улыбаешься, а на самом деле их презираешь.
Одно другому не мешает, зарплата капает, причем в двух местах сразу.
И дело не в том, что герои не знали, в каком фильме участвуют.
Просто это не очень естественный способ съемки: нажал кнопку REC и быстро спрятал фигу в карман. При этом требуя позировать, делая много дублей.
Автор смотрит на мир иерархически: смотрите, вот я, а вот «зомби»; но я до поры до времени под них мимикрирую.
В этом какая-то глубинная фальшь ракурса. Это способ возвыситься над теми, кто в кадре. Это такой альтернативный способ строить карьеру за их счет. В первую очередь, за счет тех, кто безответен.
Когда же пытаешься понять, а в чем мессидж самого Павла «Паши» Таланкина* – слышишь только его заскриптованные слова. «Не хочу быть пешкой режима» и тд.
В фильме уйма манипуляций, которые заставляют воспринимать некоторые фрагменты «Господина Никто» как комедию типа «Бората». Особенно, когда автор наснимал видео «патриотического автопробега», потом сам включил его на городских экранах, пультик-то у Паши в руках, а потом сам же героически выключил.
При этом в редких настоящих кадрах, покоцанных, обрубленных на полуслове, просачивается реальное и гораздо более сложное отношение к происходящему у людей вокруг.
К автору очень терпимы. Ему симпатизируют. С ним дружат. Делятся. (Гомерически смешно выглядит момент, где он сидит в столовке отдельно; мол, теперь он неприкасаемый. Интересно, кто же тот смельчак, который его в этот момент снимает?))
Может, такое впечатление «Господин Никто» производит из-за чудовищного авторского текста — перста, указующего, как относиться к тому, что мы видим.
Герои-то хорошие. И, вроде, документальное кино — всегда наблюдение.
Почему же после просмотра такое чувство неловкости?
«Если у тебя получилось обмануть человека, это не значит, что он дурак, это значит, что тебе доверяли больше, чем ты этого заслуживаешь» (Шукшин).
Узнал отсюда о недавнем альбоме с полным саундтреком Александра Зацепина к «Тайне третьей планеты», записанным ВИА «Дикие гитары».
Зацепину на днях исполнилось сто лет. Я послушал! — и такое умиление испытал от того, с какой любовью и знанием дела это записано.
Вы слышите тот самый советский бас, тот самый ностальгический синтезатор «Муг», только объемный и звучащий просторно, как никогда. И ту самую гитарку, от которой сердце хочет выпрыгнуть из груди.
Оригинальной фонограммы нормального качества ведь не сохранилось. Всё записано заново, — но каждую ноту бережно донесли.
Баба Галя стала вспоминать истории про воров. И — шире — про присвоение чужого.
Бабушка у нас тридцать первого года рождения. И такой сундучок удивительных историй открылся из того быта. Передаю краткий дайджест)
Баба Галя: — Ехала я с соседкой по коммуналке в автобусе. Соседка увидела на полу мелочь. Наклонилась одновременно с другим мужиком. Соседка тут же ему говорит: — Отдавай половину! «Это надо совесть иметь, чтоб так сделать», — своеобразно поясняет баба Галя. Мужик отдал. (Мелочь делили прям на полу, видимо)
— Как-то еду в трамвае, и вижу, ко мне лезет в сумку мужик. А я боюсь даже повернуться. И ничего не сказала. Он вытащил у меня кошелек.
— А один раз вышла с автобуса. У кого-то выпал кошелек. Народ пошел-пошел. Я поднимаю, кричу: «Товарищи, кто кошелек потерял?». — «Это не кошелек, а косметичка», — сказала какая-то тетка, и забрала себе. То ли её, то ли не её? Непонятно…
— На Покровке рыбный магазин был. Бабушка Стася стояла там в очереди, и увидела вора. Она стала на него пристально смотреть. Он подошел к ней и шепнул: — Гражданочка, вы мне мешаете работать. __ У меня самого близкий контакт с вором был один раз, когда в маршрутке я вдруг почувствовал, что меня щипнули за спину резко и больно, как только автобус встал на остановке. Видимо, хотели куртку оттянуть, и влезть в задний карман, но там было пусто. Как только двери открылись, этот мужик пулей вылетел, расталкивая людей.
А, ещё однажды на свидании в Макдональдсе…)) на заре туманной юности, пока мы там сидели, увлечённые разговором, у Даши стянули сумку под столом.
Сейчас воры пошли больше виртуальные, щипачи интернетные. И всё же.
Критики в «Афише» составили свои списки «топ из топов» лучших российских фильмов за всю историю.
В эту игру интересно поиграть. А какой «топ» у вас в голове?
Есть вещи, лично мной любимые (например, «Прогулка» и «Дневник его жены» Алексея Учителя). Но не для этого списка, вроде как претендующего на универсальность, а не на перечень личных пристрастий.
Или, например, «ДМБ» — знаковое кино, но не уверен, что сюда встраивается.
Или «Как я провёл этим летом» — чудесное, но немножко фестивальное…
Или крутейший «Вор» Чухрая, который очень хочу пересмотреть. Или ещё фильмов 20-30. В том числе последних пяти лет, которые намеренно оставляю за скобками. Не говоря уж о целом океане неигрового кино…
Короче, вот моя десятка. Составленная по двум критериям: художественные достоинства и объективное влияние на кинопроцесс. То, мимо чего пройти нельзя.
Утомленные солнцем Окраина Страна глухих Хрусталев, машину! Брат Возвращение Русский ковчег Остров Шапито-шоу Аритмия
Вот был человек, который из ничего, на голой кочке создал театр.
Художник, разнообразно талантливый, он как будто однажды врубил внутреннюю турбину и стал организатором. Взвалил на себя бремя по поиску помещений, латанию протекающих крыш, обустройству актёрского быта. Всё это могло свести с ума, заставить плюнуть, уйти.
Но он десятилетиями выруливал из кризисов, и у него получалось.
Он хранил верность театру, хулиганскому, авантюрному, пёстрому. И театр стал частью города, вжился в город навсегда. Город и театр стали синонимами. Суровый город и яркий театр.
Со своей звериной чуйкой на талантливое, он сохранял и лелеял главное свойство этого театра — провинциальность. Его сокровище, его достояние, его главный ресурс. И он был прав на сто пятьдесят процентов. Это было частным — и при этом очень демократичным — пространством. Придя к ним в «дом», даже если они были на гастролях в Москве, ты ощущал эту негламурную свободу. Это одиночество и этот хор, как в его главной пьесе про Бабу Шанель.
Театр стал известен на всю страну, но оставался тем же. Эдакий площадной екатеринбургский «Глобус». Тут тебе и слезы, и смех, и треш, и «цыганочка с выходом». Он создавал волшебство из старых тряпочек и секонд-хэндных халатов.
Мы смотрели его спектакли в центре на Страстном — всегда при полных залах. Лоскутное одеяло разворачивалось перед тобой, сшитое воедино из душевности всей труппы. Карнавал, праздник, всё любят друг друга. Это не сымитируешь. А согревающим огнём был он, его щедрая, ранимая, легко воспламеняемая душа.
Кажется, столько пьес поставить и написать за жизнь — невозможно. А он сделал. И выглядело так, будто всё легко, по щелчку.
Какую актерскую банду он собрал! Любил их, растил, доставал из небытия. Первым разглядывал в них гениальное. Они ругались и хлопали дверьми, а все равно волшебный творческий пендель дал им он, и они это знали. Его актеры потом играли в каннских фильмах и российских блокбастерах, а он за них радовался.
Сколько человек ему обязаны, не сосчитать… Когда-то, будучи редактором «Урала», он принял к публикации мои «Одинцовские рассказы». Нашего фильма «Вика, скальпель!», конечно, не было бы, если б не Олег Ягодин из его великой актерской «мафии».
Я знаю, что он этот фильм смотрел и смеялся, даже опубликовал у себя ссылку на него. А буквально три дня назад я наткнулся на открытку с его подписью. Возможно, это Паша, мой друг-театрал, ходил на спект, а мне принёс от него привет.
Всё это счастье воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Большой русский автор, к которому всегда можно было подойти во время антракта, что-то спросить, и он не посмотрит сквозь тебя, а ответит внимательно. Такая роскошь, казалось, будет доступна всегда… А он был хрупок.
У нас с Дашей до сих пор есть сумка-шоппер, с которым мы ходим за хлебом, с фразой из Николая Коляды: «Мысль. Слово. Характер. Боль».
Посмотрел несколько фильмов 1980-х, которые для американцев — моих ровесников — являются поколенческой классикой, входят в некий канон. Уильям, наш американ бро, всегда подчеркивает, что, в отличие от России, у них фильмов, которые смотрели прям ВСЕ, пожалуй, нет.
И все же.
Главное впечатление — «Пропащие ребята» (Lost Boys). Очень атмосферный вампирский подростковый триллер, снятый вначале восьмидесятых. Мне кажется, в новом столетии чего-то похожего удалось добиться только создателям хоррора «Оно приходит за тобой». А «Очень странные дела» на этой эстетике паразитируют.
Несмотря на немного нелепый грим и смазанный финал, в «Пропащих» есть несколько мощных сцен. Эти моменты точно схватывают переживания подростка, оказавшегося в незнакомом городе и желающего адаптироваться ко взрослой и мрачной компании, передают тревогу взросления. И всё это в круговерти неона и беззаботном блеске приморского луна-парка. Особенно впечатлила сцена на мосту в тумане, где происходит «срыв масок».
Какая-то сильная внутренняя боль в этом фильме ощущалась. Но слов для неё я не находил. Объяснение прочел на Википедии: оказывается, для режиссера эта история — метафора его ужаса от эпидемии СПИДа, накрывшей страну; болезни, от которой гибли его друзья.
И этот морок в фильме чувствуется. Кино снято изобретательно, но без чрезмерного трюкачества, без новых технологий, прикрывающих отсутствие идей. Спецэффекты, как в «Пропащих», наверно покажутся сейчас, в эпоху ИИ, куцыми, но и неожиданно правдивыми. Такой вот парадокс, свойственный старым фильмам: в них меньше «пластика», больше усилия преодоления материала. И поэтому они выглядят как будто убедительней…
Другой фильм — тоже из 80-х — «Кладбище домашних животных» (не путайте с недавней экранизацией). Тут я хотя бы VHS-кассету помню, с наклейкой, которая была отпечатана на пишущей машинке. Будучи ребенком, эту кассету я, к счастью, так и не посмотрел. А то б психотравма была обеспечена))
Фильм повергает в шок от беспардонности Кинга: он не чурается слезодавильных тупых приемов (собачка, ребенок и тд). Тем не менее, это работает безотказно. Кинг бьет по колену молоточком, тюк-тюк-тюк, и если с первого раза рефлекса не дождался, будет продолжать. И он вас дожмет. Мистика и должна быть «простой». Такая беспримесная печаль романтической баллады, эдакая эдгарповость.
Актеры в фильме играют… спорно. Единственный выдающийся артист — полубезумный старикан Фред Гуинн. Он вроде бы смешон и гротескно выпучивает глаза, но потом понимаешь, что играет — на разрыв. Такая вот безуминка Лиланда Палмера. Усмешка сменяется осознанием, что это кино пусть и жанровое, но действует «без наркоза». Неполиткорректное, непредсказуемое, неуютное кино.
(Другой пример такого вот риска — совершенно другой по жанру «Клуб выходного дня», недавно тоже решил пересмотреть, и завис в недоумении: что за возрастная маркировка у этого подросткового фильма? Каких только болезненных тем там не затрагивает Джон Хьюз. Сейчас так не снимают.)
Наконец, последний фильм — «Трое мужчин и младенец», типичный для своего времени, с характерной, кажется, саксофонной музычкой, коктейлями, нью-йоркским шиком… Главный герой — преуспевающий плейбой со смешными усами…
Еще один повод ахнуть и развести руками, до чего мода циклична: сейчас в таких штанишках-бананах и футболках-безрукавках опять ходят вовсю.
История там простая: грудной ребенок оставлен на попечение трех холостяков, которые привыкли жить для себя. Всё это — повод для россыпи гэгов и шуточек, многие из которых сейчас, опять-таки, вряд ли кто-то осмелится написать.
И вот этот, последний безмятежный фильм — как-то особенно в масть оказался. Понятно, что кино всегда отличалось от жизни, создавало в умах свою мифологию, Голливуд испокон веку этим славился. Да и само кино тогда было разным. Но сейчас такие фильмы, как этот — праздничные, легкие, безоглядные, наивные — выглядят воспоминанием о золотом веке. О возможности просто жить.
Прочел книжку «Эрик Булатов рассказывает» — про путь художника. Булатов так хорошо, чисто и спокойно говорит о своем искусстве. Такая интонация целомудренная, без лукавства.
Как собака ищет нужную траву от болячки, так я интуитивно нашел для себя Булатова, его картины и воспоминания. Видно, это что-то психологическое: обращаясь к тому времени, мы ищем опору, рабочие стратегии для выживания сегодня.
Когда молодой художник вступает в искусство, ему кажется, что он опоздал и все места заняты. Как будто пришел в театр, когда спектакль уже идет, и сесть негде. Потом видишь, что между двумя художниками, скажем, между Фальком и Фаворским, есть щелочка, в которую можно втиснуться, правда с трудом и неудобством. Но спектакль так интересен, что о неудобстве и соседях скоро забываешь, а когда спохватываешься, оказывается, сидишь один и рядом никого нет. Теперь я понимаю, что опоздать невозможно, а места твоего никто не может занять, кроме тебя. И если ты сам его не займешь, оно так и останется пустым навсегда.
(с) из книги «Эрик Булатов рассказывает. Мемуары художника»
Но я нашел там еще кое-что иное. Открыл для себя — точнее, вспомнил, что он всегда был — поэта Всеволода Некрасова.
Некрасов для Булатова очень важен. Он был его другом и, можно сказать, соавтором.
Анна Ивановна Журавлева, филолог, жена Некрасова, — важный человек в моей жизни. Я был на ее лекциях. Она — так получилось — в последний месяц своей жизни как редактор работала с моей никчемной статьей, опубликованной в Вестнике МГУ…
И я ведь слышал краем уха, что ее муж Всеволод Некрасов — поэт.
Но для меня его тексты были просто слепым пятном.
Что-то попадало в поле зрения. Но я студентом воспринимал это как игру, формальную эквилибристику, как не-стихи. Вот физики эксперименты ставят, а вот есть такие люди типа Геннадия Айги, называющие себя поэтами, порождающие некие тексты.
Нечувствие, невежество, куриная слепота. Не приметил слона.
А потом, в мае 2009, умер Некрасов. А в июне Анна Ивановна.
Недавно говорили с Наташей Омельченко о том, что мы, сегодняшние зрители, не считываем, что в «Служебном романе» вся мебель — говорящая, и так или иначе свидетельствует о статусе героев. Для зрителей, тогда не живших, это просто советская «ретромебель». Так же через много лет в современных фильмах (ЕБЖ) вряд ли будут улавливать: мол, вот шкаф из «Икеи», а вот что-то импортзамещенное…
И тут тоже. Не увидел. Не считал.
Какой же мощный оказался Некрасов…
Всеволод Некрасов
Пожалуй, не стоит принимать его в больших дозах. Вес приходится на каждое слово. Это висящая в воздухе картина. В какое из слов ни ткни, там есть наполненность, слои, грунт. И все это мерцает.
Его лаконичное «ВОТ» — это философия, целостный взгляд на мир.
Странные простые слова, парящие в воздухе, на белой странице, которые вместе складываются в картину зимы, брезжущих фонарей, пахнущего снегом января. Московского мира.
Вот уж был художник-нонконформист. Такой крепкий орех, при всей внешней тихости. В нем было панковское, взрывное и агрессивное начало. Не думаю, что с ним было просто. Об упрямстве Некрасова пишет и Эрик Булатов.
У Некрасова много стихов-тычков, полублатных ударов поддых. И вот один из этих ударов получил я, читатель, когда скачал его сборник «Живу — вижу» 2002 года.
Раскрыл первое стихотворение. И обалдел. Это ко мне)
А у вас было такое, что вы что-то не поняли, а потом «как поняли»? Запоздалые откровения — бывали у вас?
