Спор между Сариком Андреасяном и барышней из киноколледжа, конечно, войдёт в анналы мемом «нищий, блюющий кинематографист». Сам за собой заметил, что, размышляя о новом замысле, вдруг услышал предательский внутренний голос скептика, который произнёс именно это определение 😂😂
А вообще сейчас дети пошли прошаренные, им интересно разное кино — Тарковский, и Линч, и Марвел, — и это прекрасно. Крики Сарика звучат, как ни странно, очень архаично. Эта ненависть к независимым авторам, мол, «так нельзя» — в этом есть что-то очень личное и очень настоящее ))
Пусть цветут все цветы.
P.S. И все-таки вызывать такие сильные эмоции спустя 38 лет после ухода — это очень редкий случай для режиссера. Значит, кино Тарковского — до сих пор провокация (в хорошем смысле), оно все еще триггерит.
«Во сне ты горько плакал» — впервые прочёл рассказ Юрия Казакова. Так получилось, что раньше Казаков не оказывался в поле зрения.
Поразительный рассказ, вышедший спустя три года после «Зеркала» Тарковского, но очевидно родственный по духу. При этом абсолютно самостоятельный. Автор, не перечувствовавший того, о чем пишет, такого создать не мог бы. Не буду писать о пластичности текстов Казакова, их зримости и тактильности, это лучше просто испытать )
Поскольку ничего не знал о рассказе, читал без ожиданий: сознание как чистый лист. Кстати, вначале я подумал, что гибнет сын рассказчика. Немного запутался в местоимениях «ты» и «он». Потом понял, что там всё сложнее и многоступенчатее, — но судьба сына все-таки неизвестна: где он сейчас? Это рассказ об отдалении и потерях — и вот этот переход с «ты» на «он» очень важен. Для рассказчика и сосед-самоубийца, и сын, которого теперь нет рядом, — родные. Был «ты», стал «он». И так со всеми героями.
Эпизод, где маленьким мальчиком рассказчик провожает отца, а там вагоны, суматоха и толпа, — читается как проводы на войну. Но оказывается, у этого куска было продолжение: про конвоира, который разворачивает мальчика и пинает его сапогом. Это история про арест отца, что при публикации было сглажено и вычищено. Но тем сильнее, тем более бытийно звучит этот эпизод.
Ещё подумал, что с этими обильными слезами очень легко было бы свалиться в сентиментальность или сюсюканье. Но этого в рассказе нет напрочь. Такая нежность, любовь и такая безутешная печаль об утраченном рае. И всё-таки его близость. В общем, головокружительный текст.
Стал смотреть и читать про фотографического гения Эдварда Стайхена (1879-1973). Кажется, он сам говорил, что пережитого им хватило бы на шесть жизней.
Тарковский именно о таких художниках говорил: «Многие из живописцев, которые получали пристанище у сегуна, у феодала еще разрозненной Японии и достигали необычайной славы, вдруг исчезали. Они уходили и появлялись при дворе другого сегуна под чужим именем и начинали в совершенно другой манере свою карьеру придворных живописцев.»
Вот у Стайхена точно так и было: все считали, что он отличный художник, а он вдруг взял и сжег все свои картины. Решил сконцентрироваться только на фотографии, чтобы пути назад не было. (Так он сам рассказывал, но говорят, мог и приврать.)
Потом стал чуть ли не самым высокооплачиваемым модным фотографом в мире для Vogue, параллельно снимал великих — от Греты Гарбо и Айседоры Дункан до Родена, Пикассо и президентов США.
В то же время Стайхен — автор почти абстрактных фотографий, пионер макросъемки (а как он снял ракушку! — невероятное что-то)). Тогда все было впервые, эти фотографы «невзначай» открывали в искусстве целые континенты.
Во вторую мировую, совсем уже не юнец — Стайхен — военный фотокорр. Он решил сделать выставку про ужасы войны, и она не достигла нужного эффекта. Кошмары не сработали. Тогда он понял, что надо снимать про любовь, показывать, что люди теряют: рассказывать про прекрасное. И сделал великую выставку The Family of Man (Род человеческий) — коллекцию своих и чужих фотографий из разных концов мира.
На ютубе есть видео, где Стайхен уже совсем дедок. На этот раз он с кинокамерой. В эту свою жизнь он снимает деревья. Снимает про то, как они живут, умирают и возрождаются…
