Рубрика: блог

Череда эпизодов из жизни двух друзей-нейрохирургов.

Кино тонкое, но не эстетское, а очень понятное. Один из героев страдает от того, что сейчас назвали бы клинической депрессией. Сценарий написан Геннадием Шпаликовым и Шепитько.

Сколько боли туда вложил Шпаликов! Это про кризис, в котором он сам находился в последние годы. Он, как и его герои, пытался выбраться из него через праздник, через буффонаду, через дерзкие поступки, через цирк. Героя колбасит — как автора. Задним числом этот фильм смотрится как вопиющее help.

Актерский ансамбль — огненный. В эпизоде, к примеру, одну из первых ролей сыграла Наталья Бондарчук. У всех актеров глубина в глазах и свобода импровизации — при умении зажечься от режиссера. Как это редко бывает, но тут есть. Даже Алла Демидова, актриса-интеллектуалка, играющая обычно неприступность, математически выстраивающая образ, — здесь ранимая, уязвимая, надломленная. Кажется, её лучшая роль. И Визбор — бешеный, мечущийся в ужасе от собственной стремительной скуфизации, — тоже вкладывает в роль своё, потаенное.

Очень многие сцены построены на немых диалогах. Но и фразы, сказанные вслух, — чеховской глубины. «Юношеские поступки в зрелом возрасте время делает смешными».

Местами «Ты и я» — почти фильм ужасов. Главный герой запрыгивает в случайный поезд от отчаянья — предсмертные попытки схватиться за соломинку. А героиня Бондарчук, которую он спасает, — рассказывает ему о верёвке на шее.

Когда я смотрел фильм, в комнату зашёл 12-летний Петя. Я ему рассказал сюжет, и он стал наблюдать, как герои задают себе все новые безумные челенджи.

Петя спросил: это что, «типа «Бойцовский клуб», если бы его снимали в Советском Союзе»?))

И правда: мужики за 30 пытаются что-то кому-то доказать.

Ну, может и не «Бойцовский клуб», но за много лет до «Полётов во сне и наяву» уже предугадан такой герой.

«Ты и я» — как будто смотришь видео с очень смелым руфером и знаешь, что в конце он разобьётся.

Вот о чем Шпаликов написал.

А как вам фильмы Шепитько? Могу предположить, что ее эстетика не всем близка, но она очень сильная и даже вызывающая…

Любой «профессионал» скажет, что это безумие, но мне — с кое-какими оговорками — очень близок такой подход:

театры, которые обращаются за разрешением на постановку текстов — ставьте без проблем, без всех этих авторских гонораров, ставьте и не парьтесь, а если нужны доки — черканите любую подпись за автора, ставьте и пусть это все будет в радость, уже театров сколько ставило — больше десятка точно, и всем в кайф, пусть эти персонажи проживают жизнь в ваших театрах, а копирайт — это недоразумение, эти тексты писались не для того, чтобы ими «владеть», они как поток свободного мироощущения, поэтому ставьте спокойно, театр это ведь свобода

Роман Михайлов

Почитываю «Лекции по русской литературе» Аксенова — записанные с голоса. В этом их недостаток и их прелесть.
Вот, например, фрагмент про Вознесенского и Евтушенко ))

«Евтушенко когда-то занимался дурацкой игрой: ему стоило выпить стакан, как он начинал выпрыгивать из машины, хватать первых попавшихся людей на улице и спрашивать: «Кто лучший поэт России? Отвечайте, кто лучший поэт России?» Люди: «Идите к черту, мать ее, отстаньте от меня!» — первая реакция. Но когда говорили: «Вознесенский» — это был самый страшный удар, удар ниже пояса. Тут он просто сгибался и отползал. Незадолго до своего отъезда я как-то был у Евтушенко в Переделкине, мы с ним о чем-то поговорили, и я пошел к себе домой. И по дороге обнаружил, что забыл шапку. И пошел обратно за шапкой и встретил в аллее Вознесенского. Тот спрашивает: «Ты куда?» Я объяснил, что шапку забыл у Евтушенко. Вознесенский говорит: «Я пойду с тобой и воспользуюсь этим для того, чтобы с ним помириться, а то вот проходит десятилетие за десятилетием (смеется), а мы все с ним враги, а тут хороший предлог — ты идешь за шапкой, я по дороге с тобой встретился, мы так небрежно зайдем и просто будем говорить, потом ты уйдешь, а мы останемся вдвоем и выясним все и решим». Я говорю: «Прекрасно, давай так и сделаем».

Прошло всего десять минут, как я оттуда вышел, и мы заходим опять в этот дом, я слышу его голос: «Кто там?» Я говорю: «Это я, я шапку здесь забыл» — и кричу ему в глубину дома: «Но со мной еще Андрей, он хочет с тобой поговорить». И вдруг какое-то смущенное молчание. Я тут: «Ну что, можно войти?» — «Да, понимаешь ли…» Но мы уже входим в это время в комнату и вдруг видим совершенно невероятную сцену: сидит Евтушенко в халате, хотя только что был в свитере и джинсах, и ему делают педикюр, то есть полируют ногти на ногах. Это жуткий момент, я понял, в каком оказался положении и тот, и другой, но особенно Вознесенский (смеется). Он пришел мириться, а Евтушенко его принимает просто как римский император, сидя и делая педикюр. Пересечение странных, недоумевающих взглядов — и Евтушенко говорит: «Понимаете, братцы, это единственное, что я себе позволяю в жизни» (смех). Тут я уже не выдержал, ушел, оставив их вдвоем, и уехал из России, не знаю, чем кончилось (смех).«

Посмотрел фильм, о котором смутно помнил с детства. Правда, никогда его толком не видел полностью. В основе — принцип, при котором повествование переходит от одного героя к другому в пределах одного дня. Я такое очень люблю.

Когда говорят о фильмографии Карена Шахназарова, эту картину упоминают редко. Кино не то, чтобы известное. Называется «День полнолуния».

Бывают такие загадочные фильмы-«вещь в себе». Как картины Хоппера. Нельзя даже толком сказать, о чем. Но какая-то смутная тревога в них чувствуется, будто в сумерки. Здесь это ощущение мистического ветерка присутствует.

Я не понимаю, как это снималось в 1997 году, как это вообще получилось тогда, в тех условиях, осуществить. Это сложное ансамблевое кино с массой ролей на минуту, в которых играют супер-актеры и актрисы. Назову хотя бы дуэт Владимира Ильина и Елены Кореневой: он успешный музыкант, она — певица, несчастная и пытающаяся зацепиться за него как за последний шанс…

Есть в «Дне полнолуния» некоторые очень простые, почти неизбежные авторские ходы (ну, понятно, бандиты; понятно, проститутки и бизнесмены). Но материя фильма такая сновидческая, что здесь нашлось место и собаке на тротуаре, и Пушкину, и монаху, и коллективному общему воспоминанию полувековой давности, которое всё связывает воедино.

Сейчас, спустя много лет, это кино — бесценная «капсула времени». Смотришь на улицы, на интерьеры, — и видишь в них что-то призрачное. Как будто время с тобой разговаривает с помощью этого фильма.

Прочел книгу Бенджамина Мозера о Сьюзен Зонтаг.

Зонтаг производит столь же сногсшибательное, сколь и жалкое впечатление. Она стала писателем-звездой, не создав ни одного внятного художественного произведения, ни одного сильного образа. О первом её романе в фильме «Разговор о Зонтаг» (HBO) многие говорят напрямую: ну, роман был плохой. Кино, которое она снимала, судя по фрагментам — полный трэш, причем с претензией. В то же время мысли в её эссе — как скальпель («любое использование камеры таит в себе агрессию» — невероятно точно сказано!). Но это именно мысли. Чувства Зонтаг передавать не умела. Она безжалостна. И люди, которые ей встречались на пути, это понимали. Именно поэтому и сходили с ума от любви к ней.

По словам сына, «ей было интересно все». На самом деле – только сама Зонтаг как медиаобраз.

Она часто размышляла о своей неискренности, двуличности, о том, что оказалась в тюрьме имиджа, созданного фотографами и журналистами. А те — толпами ходили за ней. И она охотно, запойно снималась, была невероятно фотогенична. В результате маска приросла к лицу. Зонтаг заняла нишу «эксперт по всему». В лицо её знали — недаром Вуди Аллен снял в «Зелиге» в роли самой себя — но читали единицы. Писатель, от которого осталась картинка. Человек, который бежит от завершенности и интерпретации, а в конце концов становится претенциозным в квадрате. Чем дальше, тем безапелляционней. (Мозер приводит высказывание Зонтаг по поводу 11 сентября: «Мне наплевать на директоров. Мне наплевать на финансистов. Ресторанные работники!», — мол, это единственные жертвы, которых ей жалко).

Когда ум настолько блестящ, он может, заигравшись, додуматься до страшных вещей. Это ум сектантский. Автор подробно пишет про постоянные новые отношения как седативное средство, лекарство от рефлексии, которую надо чем-то глушить.

Не согласен, что Мозер рассказывает о Зонтаг, будто «Сальери о Моцарте». Так, не утаивая ни плохого, ни хорошего, ведут вечный диалог с самым родным человеком. Гораздо проще было бы сгладить да притушить. Но мозеровское отношение биографа в тысячу раз ценнее, чем почитание памятника — борца с … (впишите нужное слово).

Главный вопрос по прочтении книги: может ли острый, как бритва, ум, сочетаться с любовью к людям? Существует ли в принципе возможность «зрячей любви»? Мне хочется верить, что да. Вопреки всякой интерпретации и рационализации. Наглядный тому пример — любовь к Сьюзен Зонтаг.

Побывал на премьерном показе фильма «Детство на берегу реки» режиссера-документалиста Юлии Киселевой.

Фильм очень простой и тревожный: зеленое, благоухающее лето, отсутствие интернета и новостей, тишина и «согласное гуденье насекомых», а посредине этого мира — девочка, которая стремительно взрослеет. Маша, главная героиня фильма, старшеклассница из северной деревни Политово, прощается с прошлым, чтобы уехать на переполненном автобусе хоть куда-нибудь, и поскорее, хотя раньше это место казалось ей самым красивым на земле.

Фильм про то, как сходит на нет российская деревня, о том, как тяжело тем, кому сейчас семнадцать. Сказочная природа (с удивительной пластичностью снятая оператором фильма Сергеем Петригой) героине оказывается не нужна, так же, как и традиционная культура. И пока бабульки за столом поют народную песню, Маша играет в компьютерную стрелялку, — она уже не здесь, она их не слышит. А раньше, как Маша сама рассказывала когда-то, она мечтала построить здесь больницу и лечить людей. Теперь её единственное развлечение — «музыкально-тематическая дискотека», где пьяные пацаны нескладно раскачиваются в такт.

Юлия Киселева демонстрирует из фильма в фильм сильную режиссерскую волю, смело берет трудные темы. Она снимала в домах престарелых («Широкие объятия»), создала хронику бригады скорой помощи («Про клятву Гиппократа») и теперь пошла на новый риск, отправившись в экспедицию к повзрослевшей героине своего раннего фильма «Солнечный день»…

Киселева внедряется в так называемую простую жизнь, чтобы показать, как люди живут и выживают — без глянца, но и без чернухи. В «Детстве» тоже виден вдумчивый взгляд, честность и внимание к тихой жизни страны. (Одноклассница героини, к примеру, подрабатывает тем, что клеит календарики для «Единой России»: политика её не интересует, это заработок такой.)

Река, на берегу которой находится родная деревня Маши, — ещё один важный персонаж фильма. Раньше она была полноводной, а теперь заметно обмелела. Камера позволяет схватить уходящую натуру, исчезающую жизнь и красоту. «Детство» становится попыткой понять, что с нами происходит, что мы теряем прямо сейчас, даже если этого сами не замечаем.