Рубрика: Без рубрики

Формулировочка))

(Учебник по всеобщей истории за 11 класс, авторы — В.Р. Мединский, А.О. Чубарьян)

Посмотрел трёхсерийный документальный фильм Five Came Back («Пятеро вернулись домой») — про пятерых голливудских режиссёров, которые ушли на фронт снимать хронику во Вторую мировую, — и про их судьбы.

Оказывается, великие вроде Уайлера, Форда и Хьюстона мучались теми же вопросами, что и их советские коллеги. В первую очередь, этическими — о грани пропаганды и правды. И каждый решал их для себя по-разному.

Помню, Виктор Косаковский рассказывал, что смотрел в архиве советскую хронику одного великого фронтового оператора, и был в шоке, что там обнаруживалось по многу дублей. Тарковский говорил о том же — это может быть очень цинично: снимать прощание матери с сыном несколько раз, например.

В Голливуде, как выяснилось, отношения с материалом тоже были сложными. Ну и начальство прессовало ещё как.

Этот док спродюсирован Спилбергом, он рассказывает, как в детстве был впечатлён одним из знаменитых хроникальных фильмов, и лишь потом узнал, что там сплошная постанова. В том числе заход американских войск в город, который на самом деле был освобожден днём ранее.

Но были и те режиссеры-фронтовики, кто не терпел ни малейшей фальши, например, Стивенс. Он одним из первых снял Освенцим (эти кадры, во многом, стали доказательной базой для Нюренберга). Прежде Стивенс снимал искрометные комедии, но тут впал в жуткую депрессию, — а материал пересматривать физически не мог.

Уайлер, который летал в боевых самолетах на задания,
однажды полностью оглох от шума мотора. И тем не менее, с 20%-м слухом, после войны снял свои лучшие фильмы…

И это очень параллелится с судьбами советских великих режиссёров-фронтовиков.
В общем, тема волнующая и мощная.

«Папа» Валерии Гай Германики — посмотрел взахлёб, и за час пятнадцать, что длится этот док, каждый из героев стал будто давно знакомым, родным.

Германика — прирожденный режиссер-документалист, это её суперсила. И реальность в её объективе внезапно начинает выдавать чудеса. Она, конечно, помогает: где-то жестким вопросом, обостряя конфликт, а где-то и провокацией. Но в конечном счёте фильм производит впечатление потока жизни.

Автор никого не заставляет любить — ни горюющего, капризного и обаятельного отца, противоречащего самому себе, ни дочь, ни мужа — но они всё получаются в её кино очень живыми и удивительными. Это без любящего взгляда автора было бы невозможно.

Посмотрел «Фрост против Никсона» Рона Говарда. Казалось бы, Уотергейт — не самая кровно-интересная мне тема, сюжет весьма специфический. Но как эта драма разыграна — вау!

Завязка: журналист-шоумен типа Андрея Малахова хочет взять интервью у Никсона. Тот ушел в отставку в результате скандала государственного масштаба. Журналист Фрост заносчив, тщеславен, жаждет успеха, эдакая охотничья собака. Никсон — хитер и опытен, как волк) Их противостояние, эта битва молодого и матерого, снята с таким брутальным шиком. Говард выжимает из каждого кадра сок кино — до последней капли. Впечатлило, как умело фильм прикидывается почти документальным, погружает в самую сердцевину событий.

А параллельно смотрю мастер-класс Говарда. Там он очень интересно разбирает сцену из «Утраченного ковчега» Спилберга. Вдруг выясняется, что в огромном эпизоде погони, где участвует Индиана Джонс, сам Харрисон Форд мелькнул всего несколько раз) работа с дублерами просто филигранная, и Ховард объясняет, как это сделано.

Да, мастера…

Посмотрел «Свои» Месхиева, давний фильм, но внезапно актуальный.

Очень плотная драматургия, всë по классике: в узел связанные конфликты, кровные узы, все друг другу либо братья-сестры, либо полюбовники. И это в оккупированной немцами деревне Блины: там, в сарае у старосты, прячутся три беглых красноармейца.

В титрах лишь узнал, что автор сценария — Валентин Чёрных, написавший «Москва слезам не верит».

И как же убедителен Богдан Ступка, какой сильный образ отца он создает — глыба, краеугольный камень семьи.

Кино фактурное, крепкое. Единственное — неясное мне желание Месхиева вынимать из каждого героя нечто звериное. Каждый с каким-то маньяческим удовольствием убивает или готов убить. Нельзя сказать, что это сгущение красок, что не может вдруг в человеке проснуться такая лютость. Но это не всегда в логике развития персонажа. Например, деревенский парень, который заколол врага ножом, и заходится в ужасе и истерике, уже через минуту с гордостью рассказывает, как он лучше всех в деревне свиней забивал.

может быть, подобная жесть — особенности «постгермановской» ленинградской школы))

Какой-то легкий трешачок в этом ощущается, так же, как и в повышенном либидо почти каждого из героев, особенно чекиста, сыгранного Гармашом))
Просто иногда это мешало сочувствию героям.

Но вообще очень рельефно выстроенная история, убедительная. Про людей, мечущихся меж двух огней. Про брод в огне.

Стоит пересмотреть.

Перескажу еще пару историй — в продолжение «моей маленькой бергманианы».

Посмотрел тут отличный фильм Маргареты Фон Тротты «В поисках Бергмана». Там много редких кадров и интервью. Но самое интересное — разговор с сыном, Даниэлем Бергманом.

Даниэль когда-то снял фильм по сценарию отца («Воскресное дитя»).
Но когда все было почти готово, возникли проблемы — точнее назвать это наездом со стороны Бергмана-старшего.

Даниэль вспоминает:

Бергман сказал: «Фильм отличный, но есть одна вещь, которую надо выбросить. И ты ее выбросишь прямо сейчас». Мы сели за монтажный стол. И я ответил: «Я не буду ее вырезать, что ты на это скажешь?». — «Ты ее вырежешь, и сделаешь это немедленно. Это даже не обсуждается. Если ты этого не сделаешь, я заберу у тебя фильм». На что я ответил: «Хочешь войны? Ты ее получишь». — «О какой войне ты говоришь? Какие у тебя есть для этого средства?» — «Узнаешь», — сказал я.

И вдруг он заплакал. Полностью потерял контроль над собой. Тогда и я заплакал и попытался обнять его. Он оттолкнул меня, потому что не мог сдержать эмоций. А потом сказал: «Хорошо, Даниэль, делай как знаешь. Но я больше не притронусь к этому фильму… и никогда не буду его смотреть».

И еще одна история от Даниэля.

«Это случилось за несколько лет до его смерти. Одна из моих сестёр сидела здесь на диване. А Бергман сидел вот тут, он плохо себя чувствовал, и повторял: «Я скучаю по актёрам, я скучаю по актёрам…». А она продолжила: «Если бы ты хоть раз в жизни сказал: «Я скучаю по моим детям. Я скучаю по своим внукам». А он посмотрел на неё и говорит: «Но я же по ним не скучаю».

🤷‍♂

Наткнулся тут на сцену из чаплиновского фильма «Цирк» и залип. Почему это так круто? Понятно, что невероятная актерская пластика! Понятно, что классно отыграны все оценки и реакции…

Но кроме этого есть два момента, которые касаются Чаплина именно как гениального режиссера.

Во-первых, то, как тщательно подобраны типажи зрителей: они появляются на пару секунд, но обратите внимание на реакцию мужика «с попкорном»))

и, во-вторых, говорят, эта сцена изначально не была запланирована. Обезьяны сами вылезли из клетки и напали на Чаплина прямо в кадре. А он использовал то, что на него свалилось, — как шанс. Известно ведь, что животное на сцене переиграет любого актера. Но Чаплин эту документальную стихию направил и возглавил (потом наверняка была куча дублей, но изначально это экспромт). Обезьяны ему разве что нос не откусили, но в этом и прикол. Получился такой безумный управляемый хаос)

гений, конечно

Бывают такие книжки, которые случайно находишь, — и вгрызаешься в них зубами, как собака или кошка в лечебную травинку: инстинктивно знаешь, что поможет. Для меня такой книжкой стала вот эта. Жанр определить сложно — автофикшн? Роман? Повесть? — Лин Ульман, «Бергман в воспоминаниях дочери».

Наверное, точнее всего определить её как книгу-прощание.

Как нетрудно догадаться, Лин — дочь Бергмана и Ульман. Казалось бы, знаменитая фамилия — огромная плита ответственности, из-под которой трудно пробиться живому чувству. Но Ульман пишет легко, где-то даже подтролливает родственников. Отца очень любит, но говорит о нем без пафоса и мертвенного пиетета.

Лин хотела сделать книгу диалогов с отцом, а получилась вещь совершенно другая по жанру. Как любил повторять сам Бергман: «Ты получишь то, что хотела, но иначе, чем ты ожидала».

Это история про дом, таинственный и влекущий. Это вещь про старение, про то, как меркнет сознание. Бергман предстает объемным, парадоксальным, ненормальным. Очень интересным.

Инфантилизм и мудрость, обаятельность и ужасающая эмоциональная безграмотность — всё это в гремучем коктейле. «Мне семьдесят четыре, и Господь только сейчас удосужился выпнуть меня из детской», — говорит Бергман после смерти любимой жены Ингрид.

Лин пишет, унаследовав безжалостную точность Бергмана и материнскую душевность, когда описывает их единственное совместное Рождество в Стокгольме. Или когда рассказывает, как они едут к плотнику выбирать ему гроб. А потом и в ней самой проявляется отец, в том числе, вспышками гнева. Одна из потрясающих ее историй: Лин прогоняет неизвестного фаната Бергмана, приехавшего на остров посмотреть, как жил гений. Фанат обижается и уезжает на велосипеде, а она бежит за ним по болотам, пытаясь вернуть.

Очень жизнеутверждающая, как ни странно, книга.

Цитата на пробу:

«Отец обладал редкой способностью: он давал другим возможность чувствовать себя единственными. Чувствовать себя так, будто их заметили, услышали, выбрали. Он брал тебя за руку и говорил: пойдём со мной — и рано или поздно тебе начинало казаться, будто ты первый, кому он говорит нечто подобное. Что есть ты и он и против вас весь мир. Даже превратившись в дряхлого старика, тощего и слепого на один глаз, страдающего от забывчивости и собственного косноязычия, став одним воспоминанием о мужчине, сидя в инвалидном кресле за семью закрытыми дверями, — даже тогда он сохранил эту способность. «Останься со мной. Не уходи от меня. Ты единственная, кого я подпускаю так близко.
Возможно, он говорил: мы с тобой так похожи. Мы оба — блудные дети. Ночные братья»

Стал смотреть и читать про фотографического гения Эдварда Стайхена (1879-1973). Кажется, он сам говорил, что пережитого им хватило бы на шесть жизней.

Тарковский именно о таких художниках говорил: «Многие из живописцев, которые получали пристанище у сегуна, у феодала еще разрозненной Японии и достигали необычайной славы, вдруг исчезали. Они уходили и появлялись при дворе другого сегуна под чужим именем и начинали в совершенно другой манере свою карьеру придворных живописцев.»

Вот у Стайхена точно так и было: все считали, что он отличный художник, а он вдруг взял и сжег все свои картины. Решил сконцентрироваться только на фотографии, чтобы пути назад не было. (Так он сам рассказывал, но говорят, мог и приврать.)

 

Потом стал чуть ли не самым высокооплачиваемым модным фотографом в мире для Vogue, параллельно снимал великих — от Греты Гарбо и Айседоры Дункан до Родена, Пикассо и президентов США.

В то же время Стайхен — автор почти абстрактных фотографий, пионер макросъемки (а как он снял ракушку! — невероятное что-то)). Тогда все было впервые, эти фотографы «невзначай» открывали в искусстве целые континенты.

Во вторую мировую, совсем уже не юнец — Стайхен — военный фотокорр. Он решил сделать выставку про ужасы войны, и она не достигла нужного эффекта. Кошмары не сработали. Тогда он понял, что надо снимать про любовь, показывать, что люди теряют: рассказывать про прекрасное. И сделал великую выставку The Family of Man (Род человеческий) — коллекцию своих и чужих фотографий из разных концов мира.

На ютубе есть видео, где Стайхен уже совсем дедок. На этот раз он с кинокамерой. В эту свою жизнь он снимает деревья. Снимает про то, как они живут, умирают и возрождаются…